Саймон говорит

Глава 17. Это на Новый год

22:50

Я проснулся от жужжания, будто огромный шмель пролетел над ухом. Запахло паленой пластмассой. Что-то упало. Стало тихо.

Тихо?!

Убаюкивавшего меня шума пылесоса больше не было. И щелчки электрошокера стихли.

Непроглядный мрак. Даже зеленые глаза розеток погасли.

Поддерживающая во мне дух «аппаратура» больше не работала. Холод пробрал до костей. Ветер заметал в кабинет снежинки, иные из них долетали до меня и садились на кожу.

– М-м-мф-ф!.. Мгх-х!.. – заревел я. – Мр-ргх!..

Сердце дало стрекача. Я задергал руками и ногами, но изолента не давала двигаться.

Двигаться?!

Пошевелил пальцами рук. Работают.

– Мпх-х, – с каким-то облегчением сказал я.

Отпустило!

Я поворочался, насколько позволяли путы – лысый надежно примотал меня к креслу. Спина и шея здорово затекли. От каждого движения отзывались кусающей болью места, из которых торчали электроды. Но в остальном самочувствие было

ничего

. Даже шланг в горле не вызывал рвотных позывов, лишь легкое першение.

Глубокий сипящий вдох – прохлада разбежалась по клеточкам тела.

Трудно объяснить, но я вдруг почувствовал взгляд, устремленный на меня из черного коридора. Почувствовал физически: живот забурлил – но не от голода, начало мелко трясти – но не от озноба.

– Мгх-х-х, – сказал я. – Му-у-у. Мэ-э-э.

Переводилось так: «Чувство, что за тобой наблюдают со стороны, называется скопэстезией, и ему нет научных доказательств!»

Я повернул голову в сторону двери и заметил движение. Пригляделся: фигура!

– Ы-ы! У!

Что и значило: «Фигура!»

– Кхм, – сказала она. – Кхе!

– Э! – отозвался я, обливаясь потом.

Сверкнула белая вспышка.

– Пресвятые угодники! Семен Саныч!

Через секунду вновь потемнело, и тот же знакомый голос крикнул из коридора:

– Автоматы сработали. Включаю обратно.

Кабинет залило мягким желтоватым светом с потолка. Перед глазами заплавали пятнышки.

В дверном проеме появился… Жигулин. Он был облачен в белый теквировый плащ, сидящий на нем мешком, и свой фирменный зеленый берет.

– Пытали! – охнул Михалыч.

Он уперся руками в колени, с плеч слетели «погоны» из снега.

Обездвиженный, покрытый синяками и ссадинами, я сидел в пыльных лохмотьях. Из груди торчали металлические стержни, изо рта – шланг. Рядом на столе валялся пистолет.

Предположение старика было логичным.

Михалыч схватился за сердце.

– Кх-кх! – издал я и выпучил глаза.

Профессор все понял и засуетился.

– Что же делается-то, а? – Его челюсть дрожала. – Что творится-то, а?

Он отклеил с моего рта изоленту и осторожно вынул шланг.

– В порядке. Михал Михалыч… – сипло сказал я. – Добрейшего вам – апчхи! – вечерочка. Как вы здесь?..

В груди защекотало, и меня пробрал кашель.

– Да все подъезды обошел. – Жигулин похлопал меня по спине. – Никогда не жаловался на древность, но сегодня утомился, как дед. Скакал савраской по всему жилкомплексу. Сначала смотрел, где окна горят, – нигде не горят. Потом догадался на энергосчетчики глянуть. От так и сыскал. Аккурат до короткого замыкания успел.

Это не был ответ на мой вопрос. Я облизнул пересохшие от горячего шланга губы и сглотнул. Во рту сушило, я тщетно попытался языком соскоблить с нёба пыльный налет.

Жигулин похлопал по карманам, достал очки и нацепил их. Прищурился. Потом отковырял край изоленты, оканчивающийся на моем бедре, и начал разматывать ее.

– Уж не думал, что могу поседеть еще больше, – сетовал он. – Но все же поседел.

Михалыч бродил вокруг кресла, распутывая меня. Его свободная рука инстинктивно тянулась к стене, к спинке кресла, к любому выступу, будто земля под ногами постоянно колебалась. Но он довольно резво управился и уже отошел к окну, волоча за собой длинный хвост ленты.

– Что вы здесь делаете? – спросил я.

Получилось тихо – легкие жгло огнем.

– Кто тебя так? – проигнорировал мой вопрос Жигулин.

Я как следует растер онемевшие пальцы и буркнул:

– Бывшая.

– О, женщины, – вздохнул профессор. – Вам имя – вероломство. Твои дела сердечные могут сорвать нашу операцию!

– Какую?

– По срыву операции.

– Ничего не понимаю. – Я поморщился и почесал переносицу.

– Да ты и не должен. – Старик в сердцах махнул рукой. – На то она и секретная. Спецслужбы называют ее «Кракен».

– «Кракен»?! – воскликнул я. – Там ведь что-то про уничтожение нашего города?

Михалыч взглянул на меня с подозрением.

– Откуда ты знаешь? – спросил он.

– Знаю, и все, – пожал плечами я. – Но я думал, это байка! Разве нет?

– Ах, если бы, голубчик. Время баек закончилось. Да и вообще время… Техногенная катастрофа масштаба «Кракена» поделит жизнь страны на до и после.

– Господь, храни Перельмана, да что за катастрофа такая?!

У меня перед глазами распустился ядерный гриб, пожирающий город.

– Особисты взорвут батискафы. На Новом.

– Тю! – выдохнул я.

– Угу, – кивнул старик. – Общество никогда не будет прежним.

– Да леший с ними, с батискафами. Там их полторы штуки плавает. Из людей – хромой сторож максимум. Фуф. Напугали вы меня, Михал Михалыч. Они с таким же успехом могут мусорку во дворе поджечь. Катастрофа уровня «Б».

Я медленно встал с кресла и размял мышцы. Все тело болело. Но не так, будто меня сбил поезд. Просто крепатура, как после тренировки.

Сносно

.

– Там много батискафов, друг мой. Десятки. – Профессор покачнулся от сквозняка из открытой створки. – Их синхронный управляемый подрыв создаст эффект домино. В глубинах Нового нарушится стабильность слоев, уничтожится термоклин. Донные отложения поднимутся и освободят газ. Возникнет кавитация: взрыв разрушит газогидраты – диоксид углерода и метан мгновенно перейдут из растворенного состояния в газообразное. – По коже побежали мурашки. С каждой фразой наставника я холодел на градус. – Огромный пузырь с их смесью лопнет на поверхности, и компоненты разольются по низине. Концентрации хватит, чтобы все люди и животные в радиусе нескольких километров задохнулись.

В низине пролегала вся западная часть города. Моя рука невольно потянулась к горлу и легла на него. Сердце бешено заколотилось, и я сделал вдох насколько хватило силы легких.

– А взрывоопасное облако метана превратит все в ад, – заключил Жигулин. – Достаточно искры.