Саймон говорит

Я плюхнулся в кресло и задумчиво стал выдирать из себя стержни электрошокера.

Жигулин попытался усесться на подоконник. Поерзал-поерзал, но сил и роста не хватило, и он просто оперся на него.

– Кто знал, Семен Александрович, что, возглавляя «Термитов», столкнусь с такой проблематикой.

Старичок худыми ладонями теребил комок снятой с меня изоленты. Кожа на его пальцах и лице походила на стекающий воск. Профессор никак не напоминал лидера мафии, держащей в страхе правоохранителей и граждан.

– Ого, вы… Шляпник?! – изумился я.

Михалыч нахмурился и внимательно посмотрел на меня:

– Ты какой-то не такой, Семен Саныч, не в обиду.

– Извините. Я правда в последнее время сам не свой. Но сейчас я просто в шоке, что мой наставник – лидер экстремистской организации.

– Так ты меня туда и рекомендовал год назад! Писал на начальство, держал слово перед бюро ГПК при институте. «Чтобы глаза горели», как ты выразился. Теперь другое место будет гореть. Я про город, если что.

Как Сэм умудрился устроить человека к «Термитам»? Он что, в их отделе кадров состоял? В голове не укладывалось.

– Но я без претензий, – сказал Жигулин. – Все лучше, чем в нейминге.

– Кстати, а почему у вас прозвище Шляпник? – спросил я и потеребил ухо. – Вы же в берете.

Жигулин улыбнулся. Пролегли глубокие морщины в уголках глаз, зрачки сверкнули бликом.

– Шляпник – не прозвище, а должность. Внутри ГосПАПИКоконтроля есть древнее дочернее подразделение: Департамент технофобии имени Теда Качински. Этот орган всегда был представлен разбавленной криминалитетом шайкой промытого отребья, мнящего себя борцами с режимом. «Новые луддиты», например. Или шифропанки – их-то настоятель, мой добрый товарищ, и носил большущую шляпу.

Колхозан? Вот какие у него «просветленные энтузиасты»…

– Сам он терпеть не мог, когда его называли Шляпником: у бывшего уголовника это слово вызывало неоднозначные ассоциации. Но повелась мода обозначать так в номенклатуре всех руководителей департамента Качински. И когда «Термиты» стали подразделением, а я, старая калоша, их возглавил, то и меня начали величать Шляпником.

Итак, «Термиты» – проект ГПК. Какая, однако, многопрофильная федеральная служба. С другой стороны, не хочешь реальных подпольщиков – создай собственных.

Практично

.

– Но если вы… мы заодно с ГПК, то почему пытаемся сорвать их проект? – Мое лицо дернулось несколько раз. Похоже, последствия электрошоковой терапии.

– Моя личная инициатива. – Жигулин отвернулся и посмотрел во двор. – Я собирал информацию с того момента, как ГПК летом начал накачивать моих людей оружием. Думал, готовят переворот. Но потом узнал о «Кракене». И разработал план противодействия, о котором знают лишь самые преданные соратники.

То есть патриарх представлял сопротивление внутри псевдосопротивления. Я посмотрел на него, стараясь вложить все доступное мне уважение. Но у меня задергалось веко и зачесалось ухо.

– И что же нужно делать? – спросил я, наяривая мочку.

– Как что? – встрепенулся Жигулин. – Вне всякого сомнения, довершать наш «Контркракен»!

– Это какая-то деревушка в Швеции?

– Это наша контртеррористическая операция. Скажи на милость, шальная бывшая тебе, часом, память не перешибла?

– Да, детали выпадают, извините. Напомните, что мы – очевидно, «Термиты», да? – планировали делать?

– Мы взорвем батискафы!

– Ну да, логично. Логично. Так, стоп! Нет, совсем не логично! Зачем?

– Мы сделаем это иным образом. Чтобы взрывы были на меньшей глубине. Они не затронут залегающий на дне углекислый газ. Зато вызовут лимнологический выброс метана, лежащего слоем выше. А крайняя детонация будет у самой поверхности. Если верно рассчитать, она подожжет метановые холодные сипы, и газ останется прогорать прямо на водной глади.

Левое ухо заложило. Я поковырял в нем и посмотрел на палец. Кровь. И под носом тоже мокрело розовое пятно. Похоже, баротравмы от давления пылесоса.

– В бытность мою работы с достопочтенным Вениамином Пантелеевичем, уже после его возвращения из мест не столь отдаленных, мы исполняли подобное с газом в грунтах, – вздохнул профессор. – До сих пор источники пылают по всему городу. Горят дольше нашей с Веником дружбы, увы.

Вот откуда взялись кратеры, на которых построили станции для пневмотрамваев.

– То есть спецслужбы уже проворачивали такое?

– А то как же! Постоянно! – Михалыч сильно погрустнел и поджал губы. – Но если у нас получится, озеро никогда больше не станет оружием в руках федералов. Метан будет гореть годы. А главное, никто из особистов не догадается о саботаже. Подумают, что взрывы неправильно рассчитали. Потому как, если они поймут, кто стоит за этим, нас всех на фонарях повесят.

Я вновь закашлялся. Ребра стрельнули болью. Я поморщился и потер грудь. И задел точечные ожоги от электродов.

Взгляд Жигулина рассеянно блуждал по мне. Старик трактовал мою мученическую гримасу по-своему.

– Не переживай, наши товарищи хорошо поработали, – изрек он. – Хоть газодобывающая станция на озере тщательно охраняется – и не хромым сторожем, как ты изволил выразиться, а дронами с пулеметами, – мы смогли встроить несанкционированные ПАПИКи в батискафы, когда те еще сходили с конвейеров. Модулям когнитивности поставлена задача проанализировать морфологию озера и произвести взрывы так, как того требует «Контркракен». Без кластера искусственного интеллекта нам не справиться. Нужно на месте учесть глубину, объем растворенного газа, давление, стратификацию. А человеческого ресурса на инженерные изыскания у нас нет.

Профессор развел руками.

Звучит, как будто у Жигулина все на мази: «зажигалки» встроены, взорвут батискафы наилучшим образом и спасут город.

Тогда зачем тут я? И зачем сэмовская «Отмычка»? И почему старик выглядит, будто его или только что откопали, или будут закапывать?

Я открыл рот, чтобы спросить, но Михалыч вновь заговорил:

– Надеюсь, ПАПИКи справятся. Спасибо другу твоему, Демиду Марксовичу. Он в сентябре продал нам целую партию по весьма скромной цене. Правда, потом забрал четыре штучки обратно.

Наверное, на

пусконаладку