Саймон говорит

– Месть? Нет-нет… Это справедливость. Я и не думала на тебя обижаться. Что ты! Просто… у него были и другие. А рассекретила, чтобы вот так посмотреть в глаза, я только тебя. Так что ты как бы… эрге… эре… эгрегор всех его шлюшек. Вот. И если тебя не наказать, это будет… как бы кармически несправедливо. Так что страдай. Жизни в НИИ тебе не будет, у меня хорошие связи. А еще это тебе за твоего жениха. Его боль даже через электронное письмо сквозит. – Жанна кладет руку на грудь. – Я читала… навзрыд! И твердо решила, что так не оставлю. Но ничего личного, Зой!

– Ты… вы… пустышка в юбке! – Голос Зои срывается в крик. – Он все равно сбежит!

Жанна заходится в хриплом смехе.

– Сбежит, говоришь? – Камера захватывает слезы в уголках ее глаз. – Ну и что? Ничего. Как сбежит, так и вернется. Он всегда возвращается…

– Возвращаться не значит выбирать.

– Ты чертовски права, милая, – шепчет Жанна. Целует ободок бокала. – Мы все в клетках. – Взгляд ее становится остекленевшим. – И мы с ним в одной клетке – страха одиночества и осуждения. Ты – в другой… в клетке наивности.

Зоя краснеет и часто дышит.

– Смотри, чего купила. – Жанна разворачивает перед объективом кружевную сорочку. – Дочь сегодня на репетиции. Сэм уже закончил душ и вытирается. Дома сегодня. Мы классно проведем время. – Она опустошает бокал и вытряхивает капли из него в рот. – Агапон! Еще бутылочку «Шато де Балаклава», авек плезир! Запомни, он всегда возвращается ко мне. Как бумеранг.

– От одной мысли вам никогда не избавиться, – скалится Зоя. – Каждый раз он может возвращаться от кого-то.

Она судорожно стучит по клавиатуре – и изображение Жанны, ухнув звуковым сигналом, исчезает. Теперь Зою видно во весь экран: она снимает очки и промакивает глаза рукавом.

– Это ты его клетка! – восклицает она. – Как можно так держаться за штаны! Ты себя на помойке нашла? Шимон, сделай мне кофе, пожалуйста!

Она поджимает колени к груди, надевает на голову капюшон и с силой затягивает его шнурки.

Я сидел и грыз ноготь. Не свой – Зоин.

Когда мы пришли в квартиру, я уложил дочь на круглую кровать в спальне и накрыл пледом. Саймон пошел бродить по комнатам, а я заметил в коридоре розоватую лужицу, просочившуюся из-под плинтуса. Ощупав стену над протечкой, я нашел продолговатую панель, а под ней – скрытую нишу с системой воздуховодов. Фильтр вакуумной очистки квартиры – здоровенная колба – был забит волосами. Перебарывая рвотные позывы, я выдрал из фильтра мокрый комок этой дряни, и из него выпал накладной ноготь с микросхемой.

– Заинька, твой кофе.

На экране появляется Шимон в белом халате с красным подбоем. С выражением крайней озабоченности на челе он держит в левой руке гигантский гамбургер, в правой – стакан с бамблом.

Этот чип с ногтем я прикладывал везде в поисках ниши с аптечкой: висок болел и кровоточил, а единственный пластырь из аптечки «Ауруса» я отдал Алисе. Похоже, мне повезло: сейчас меня волновала только пустяковая ранка – значит, толпа нейрозомби не так уж сильно меня отделала. И пусть физиономия саднила, все ж кровь ниоткуда не лилась, а нос остался вполне себе невредимым; пусть в ноге что-то неприятно похрустывало, все ж я передвигался на своих двоих и не хромал. О тумаках напоминали лишь ноющие бока. Сносно.

А вот лысому следовало бы как-то починить сопатку, ибо та распухла и напоминала клоунский аксессуар. Хотя бы отек снять. Но я не знал, что для этого требуется. Наверняка хозяйка знает. От мысли, что я скоро представлю ей этого Эвандера Холифилда, мне взгрустнулось.

– Шимон, ну а лед? – Зоя со стуком ставит стакан возле чашек. Кофе убегает за край стакана и подмачивает листы на столе.

Близнец уносится за пределы видимости, аж пола халата взмывает.

Аптечку я нашел. Всем аптечкам аптечка: целый шкаф, переполненный пузырьками и таблетницами. Все этикетки – от руки, нечитаемым почерком.

Но пластыря там не оказалось.

Шимон возвращается с куском льда в миске и ножом для колки, похожим на четырехгранный надфиль.

– Заинька, сколько тебе наколоть?

– Как обычно.

– Что с настроением?

– Да корова одна испортила. – Зоя опускает ноги и скрещивает руки на груди.

– «Жанна Валерьевна Сеткина»? – Шимон сосредоточенно читает с дисплея. Хмурится, исподлобья смотрит в камеру и надкусывает бургер. – Что ей нужно?

– Да неважно.

– Ну раз неважно, то и волноваться не о чем. Хочешь, я тебе пяточки помассирую? А клубнички? Клубнички намою, хочешь?

– Какая клубника, Шим! Она собирается мой проект уничтожить. Это откатит мою карьеру, мои научные исследования – все! – на годы назад!

Пусть пластырь я так и не отыскал, зато ногтем разблокировал ноутбук Зои. Он встретил меня свежими сообщениями от коллег: «Зоя Львовна, извините, что отвлекаем в выходной…» – и далее по теме. Странно, она сказала, что поехала в институт.

Саймон открыл дверь и просунулся в кабинет. Он что-то жевал и вытирал руки об одежду.

– Братан, я в туалет пойду за большое, лады?

Я кивнул, и лысый исчез, не закрыв за собой.

Шимон задумчиво долбит лед в миске, зажав в зубах гамбургер. Изображение сидящей по ту сторону экрана Зои трясется. Или она сама так дрожит?

На электронной почте были только рабочие письма. В основном отчеты об успешных испытаниях. Еще Нойр запрашивала со складов много биоматериала – просто канистрами! – и комплектующие к биопринтеру. В сетевом архиве я нашел старые переписки с Сэмом. Он охотно консультировал девушку по квантовому туннелированию, когда она исследовала мутации митохондрий для получения электричества. Общение шло без намека на флирт, строго в деловом стиле.

– Да хватит уже! – кричит Зоя. – Ты хоть понимаешь, что это значит? Я лишусь работы.

Дробление льда останавливается.

– Ну зато мы будем больше времени проводить вместе, – вяло улыбается Шимон. – Запишемся на курсы гончарного мастерства, неподалеку открыли. Будем с тобой как Молли и Сэм из «Привидения». Oh, my love, my darling

[37]

[The Righteous Brothers, Unchained Melody.]

… – Изо рта Шимона летят крошки.

– Опять ты эту чушь романтическую смотрел. В тысячный раз.

– А что мне делать? Хоть где-то романтика.

– Ты на что намекаешь? Осуждаешь меня? Да я пашу в институте как лошадь! Чтобы прокормить нас. Ты же ешь за троих.

– Попрекай, попрекай… – супится Шимон.