Саймон говорит

По допросной разнеслись сладострастные девичьи стоны. Нейрозомби синхронно прикрыли уши ладонями и уткнули лбы в столешницу.

– Ай, хитрецы, – усмехнулся Самаэль. – Все равно же видят: у нейроюнитов обзор триста шестьдесят. Ну да ладно, стыдиться тут нечего. Вы, ребята, извините за фривольное содержание, но контекст здесь важен.

Проектор сморкнулся в стену фотонами – и перед нами возникла женская спина.

Она то выгибается, то округляется, сгоняя капельки пота по мраморной коже с розоватыми отметинами от нижнего белья. Между лопатками берет начало гряда изящных косточек, змейкой уходящая под копну взмокших светлых волос. На талии возлежат мужские руки. Картинка дрожит в такт фрикциям, цвета на ней перенасыщенные – контуры любовной игры словно расплываются в бензиновой луже.

– Тут это… От первого лица все. – На щеках Самаэля вспыхнул румянец. – В нейроюните запрограммирован виртуальный глазной нерв. Шейдерный конвейер рассчитывает матрицу проекции… – Самаэль сглотнул. – А впрочем, кому это интересно, кроме меня.

Грохот.

Мы вздрогнули.

– Лина! – кричит мужской низкий голос.

Громкие удаляющиеся шаги.

Будто кто-то протопал по допросной.

– Филипп! – Женщина срывается с колен «оператора» и в чем мать родила бросается из комнаты. Экран неподвижно застывает, под затихающие шлепки босых ног, являя нам кирпичные стены, увешанные Шагалом, бордовые шторы, обрамляющие черный квадрат окна с блестками измороси, да соседнее кресло в форме красной пятерни.

Кубриковская одноточечная перспектива. В центре оконная рама. За ней – сплошное ничего.

Тяжкий вздох за кадром – и изображение сменилось.

Черно-белая контрастная сцена, покрытая белесыми точками, похожими на сигаретные ожоги, которыми маркируют киноленту. На картинке подергиваются едва различимые человеческие фигуры – миниатюрная женская и богатырски сложенная мужская. Машут руками, как надувные куклы-зазывалы у забегаловок.

– У тебя там еще и тепловизор в башке? – догадался лысый.

– Нет… – тихо ответил Седьмой.

Он тяжело дышал, на шее и лбу вздулись вены, а лицо приобрело свекольный оттенок. Дрожащей рукой Самаэль подкатил стул и снова плюхнулся подле меня.

– Это не тепловая карта, Саймон. Перкуссионная. Я подключался к сети вибрационных камер Выгорайко. Изображение с одной из них. Я в тот момент был в кабинете главврача. Одевался.

Фигурки перемещаются, и под их ногами отрисовываются белые вспышки. Такие же белые точки то и дело появляются и исчезают возле голов человечков. Вибрация, вот что это! И хоть видео беззвучное, по интенсивности вспышек ясно, что эти двое громко выясняют отношения.

Вот на сцене появляется еще одна фигура. Мужская, невысокая. Женская в это время подбегает к чему-то, похожему на стол – интерьер сцены едва различим, ибо мебель не вибрирует, – хватает что-то и делает несколько акцентированных движений в сторону «богатыря». Тот хватается за живот и садится на стул. Потом сползает с него.

Женщина подходит в лежащему и седлает его. Наносит удар за ударом. Облако пятен на мгновение скрывает парочку, но она тут же проявляется. Второй мужчина сгребает верхнюю фигурку в охапку – и вот они уже вместе сидят на полу. Пульсирующие точки у их голов едва заметны, похожи на круги моросящего дождика в лужах: разговор тихий. Женщина обнимает собеседника.

– Вас, возможно, шокирует то, что вы увидите далее, – сказал Самаэль. – Уберите, как говорится, слабонервных от экрана.

Проекция снова набрякла вырвиглазными красками. Мы опять глазели на запись с «черного ящика».

Жирные радиаторы с облупившейся краской, все та же неровная кирпичная кладка стен, варикозные звездочки проводов на потолке. Прячась за толстыми стволами деревьев, подглядывает сквозь три гигантских окна в кабинет ночь.

Возле старого деревянного стула – старый деревянный стол…

Глаза не сразу захотели видеть, что там еще, – я бы сейчас предпочел зашить веки тоже.

Возле старого деревянного стула – старый деревянный стол, а возле него на желтоватой плитке сидит обнаженная Элина, выпачканная свежей кровью. Лицо уткнула в мокрый от слез воротник Игоря Евгеньевича. За стеклами его очков – пустота и безумие; короткие волосы поседели еще на тон, а алые разводы успели перебраться и на его халат. Заместитель по-отечески топит пальцы в светлом каре начальницы, гладит ее трясущиеся от беззвучных рыданий белые плечи.

– А ей чертовски идет кровь, – пробормотал Самаэль. – Алое кружево.

– Что случилось? – спрашивает он же за кадром.

Возле старого деревянного стола – старый деревянный стул. Возле него на полу – красное зеркало. Испещренное отраженными трещинами потолочной штукатурки, оно выглядит разбитым. Длинные пепельные волосы спрутом вздымаются с его поверхности. Из Зазеркалья глядят бесконечно синие глаза. Изредка Филипп дергается – и стеклянная гладь идет волнами. На метры вокруг по плитке гранатовыми зернами раскинулись кровавые брызги.

Камера ходила ходуном, дрожала, яркие пятна плавали по ней. Меня укачало. Тугой узел затянулся в гортани, внутри всколыхнулся тягун, поднимающийся все выше, грозящий захлестнуть изнутри. Я посмотрел на Саймона – он позеленел, его губы плотно сжались, а их уголки подрагивали, он дышал прерывисто и неглубоко. На Седьмого же словно опрокинули стакан воды: колтун на голове сочился влагой, которая стекала по шее.

Геккатов вздрагивает, смотрит прямо в камеру, снимает очки.

– А, это вы. Беда у нас случилась, сынок. Беда.

Картинка резко побежала вперед на перемотке.

– Тут ничего интересного: бла-бла-бла. – Голос у Самаэля пропал, он просто шевелил губами и сипел. Поморщился. На усах появилось бурое пятно.

На фоне неподвижного образа обнявшей свои колени Элины фигура Геккатова выделывает ломаные ускоренные движения, какие выделывают рейверы под Prodigy.

– Вот тут интересное, джентльмены. – Фрик спустил очки на нос и повернул голову к экрану.

Геккатов надевает резиновые перчатки, ползет под стол. Вылезает. В его руке окровавленный блестящий предмет. Заместитель достает из-за пазухи платок и маленький пульверизатор с прозрачной жидкостью. Обильно опрыскивает предмет и тщательно вытирает, сгоняя с металла на пол розовые капли.