Саймон говорит

Я никому ничего не должен. Хватит вешать на меня всех котов Шрёдингера!

Мое дело предложить. Нет? На здоровье!

Просто уйду. Саймону можно – значит, и мне можно. Даже не попрощаюсь.

Я спрыгнул со стола.

В бесцветном взгляде Жигулина из-под редких белых ресниц я прочел то, что раз и навсегда определил для себя как человечность. Разумеется, ничего там в этих глазах не «плескалось», не «сияло», не «теплилось» – просто два покрытых слизью комка нервов, сосудов и эпителия. Но наверняка они видали и лучшие времена, ведь Михалыч прожил сотни моих жизней. И когда-то в них жили надежда, любовь, азарт… Фигурально выражаясь, конечно. А сейчас они пустовали. Но самое важное, в них отсутствовали ненависть, страх и тоска – то, что клокотало во мне. Электронике, который знал мир от силы несколько месяцев и уже успел озлобиться до предела.

Сейчас Жигулин казался мне реликтовым деревом – чем-то таким, что на порядок больше, чем я. Способность сохранять внутреннюю пустоту была его способом принятия мира, а отсутствие реакции на хаос и следование своим глубинным принципам – его верой. Потому что вера – это не ожидание рая по ту сторону смерти. Это умение смотреть в пустоту не моргая.

Он не приходился мне наставником. Может, Сэму, Демиду – да. А я, с изрядной долей вероятности, сейчас общался с ним впервые. Но я жаждал следовать за ним.

Нет, он не сдался.

Он просто сделал все, что мог, и этого не хватило.

– Михал Михалыч, – сказали мои губы, – а кому я должен передать доступ к шлюзу? У вас есть какие-то хакеры или вроде того?

– Да, – буркнул старик. – Системщики. Двое. – Он хлопнул себя по лбу. – Я же и тут облажался! Держал ребят до последнего. Сидят по домам, ждут. Я бы им позвонил, чтобы они уезжали, отпустил бы их. Да связь здесь не ловит. Что с ними будет теперь?

Он достал из кармана плаща платочек и промокнул веки и лоб.

– Большая удача, – сказал я. – Нам надо найти системщиков в городе и ехать с ними на дачу Галкина. Я телепортирую нас всех в институт и на месте предоставлю доступ к «Отмычке». Пока не знаю, каким образом. – Я посмотрел на желтый кусочек пластика под ногой. – Саймон говорит: «На то мы и инженеры, чтобы делать невозможное».

– Не знаю, кто такой этот Саймон, – оживился Жигулин, – но он дело говорит!

* * *

– Не надо! Умоляю!

Я на стуле. Лицо закрыл ладонями, но все вижу.

После моего крика – стоп-кадр. Нейрозомби замирают. И Груздерман с занесенным ножом – тоже. Шага три-четыре до него.

Гул растворяется в шорохах и вздохах. И лишь места ударов на теле кричат болью.

Опускаю руки на колени, моргаю часто-часто, но вижу все по-прежнему в сферической перспективе. От этого голова кругом – на ноги встать не могу!

– Ну же! – орет Алиса.

В калейдоскопе лиц выхватываю ее. Глубокая морщина меж бровей, огромные дергающиеся зрачки. Однажды в детстве, испуганная видеоигрой, она с таким же выражением утробным голосом вопила: «Отойми свои руки!» – когда я пытался обнять.

Волна подростковой ярости подстегивает нейрозомби. Свернувшаяся в калач допросная вновь пульсирует движениями нежити, и каждое пролезает в подкорку, минуя глаза. Толстяк вжикает ножом, размашисто рассекая воздух. Зря ему не зашили веки: кукольный взгляд пугает больше, чем сверкающее лезвие.

Орудие заносится снова для прицельного удара. Мне конец.

– Хорош… – Сил моих остается лишь вяло поднять ладони.

Но – о чудо! – и этого хватает, чтобы Груздерман дернулся и замер.

Алиса обнажает маленькие зубки, оранжевая искра под смоляной прядью заходится стробоскопом. Зомби синхронно скалятся и медленно надвигаются. Металлические пальцы толстяка покрепче перехватывают рукоять.

– Алиса, заканчивай! – сердито кричу я.

Но в ее глазах стекло. Бесполезно.

Я могу тормозить эту массу до поры до времени, но рано или поздно остервенелая прыть дочери дотолкает лезвие до моего горла. Упрямства ей не занимать, а я уже балансирую на грани сознания, энергии во мне – что в аккумуляторе старого смартфона.

Вот бы ее мастер-чип вышел из строя!

Тут светодиод в виске девочки тлеет угольком и медленно гаснет.

Неужели мой нейроюнит выключил его? Мысленной командой?

Да нет, просто совпадение.

Нейрозомби обмякают. Они пихают руки в карманы, сутулятся и опускают головы. Некоторые садятся на стулья, некоторые – на корточки. Разинув рот, я наблюдаю утихомирившуюся допросную.

А если они поднимут руки и обозначат, что слышат мои мысли?

Груздерман воздевает нож. Я вздрагиваю. Но он просто держит его над собой. Тут же все марионетки следуют его примеру – лес рук.

Работает! Седьмой, черт веревочный, первосортную систему контроля состряпал! И она теперь принадлежит мне? Тереблю горошину в виске, она колется и бьет током, но не могу перестать: так управление чувствуется, как секс без презерватива, – лучше.

– Ну-ка встаньте на одну ногу! – Давать команды вслух как-то сподручнее.

Марионетки хором говорят приторное:

– Да, Хозяин.

И послушно исполняют. Кто-то теряет равновесие, падает. А я хохочу взахлеб.

– Вы что делаете, клоуны? – восклицает Алиса.

Я назидательно качаю пальцем и осаживаю:

– Твои команды больше не действуют в этом подземелье, деточка.

Тут Саймон, босая голова, нокаутированный железным кулачищем, подает голос.

– Братан? – вопрошает он сипло и тихо.

– Чего?

– Ты как? – Сам лысый по-прежнему лежит звездой на полу и даже глаз не открывает.

Нейрозомби балансируют на одной лыже. Особенно комично выходит у Груздермана: он закусил язык и машет роборуками, как стрекоза, длинные волосы блестят от пота.

– Все под контролем, – рапортую я. – Я перехватил мастер-чип Седьмого. Теперь я здесь босс!

Саймон отрывает руку от пола и показывает большой палец.

– Красава, ро́дный! Скажи им, пусть выведут нас отсюда.

– Сейчас-сейчас, – отмахиваюсь я, тяжело дыша.

У Груздермана из кармана безрукавки торчит смутно знакомое колечко. Я вытягиваюсь в струнку, опираясь на столешницу, хватаюсь за него и извлекаю смит-вессон. Прижимаю пушку к бедру, украдкой смотрю на Саймона – тот по-прежнему навзничь. Осторожно пихаю револьвер за пояс карго сзади и одергиваю водолазку. Надеюсь, он на предохранителе: не приведи Аристотель, выстрелит – седалище в клочья.

– Заживем! – воркует лысый. – Красава, Сём!

Нет

.