Страница 214 из 309
Хлопая теквировыми крыльями, рядом с моим стаканом сел робокакаду и долил из металлического клюва чайного гриба.
– Я тут поковыряюсь в Интернете немного, Петр Витальевич? – спросил я.
Линейный арбитр поднял флажок. Главный судья идет смотреть повтор. Давайте и мы с вами посмотрим, было ли у Пенькова положение вне игры.
– Да, копайтесь, без проблем. – Груздерман развернулся ко мне, телевизор тут же метнулся и встал между нами. Инженер с кряхтением дотянулся до облупленного шлема виртуальной реальности, лежащего на тумбочке, взял его и отправил мне десятком арахноботов, выползших из кармана его жилета. – Кстати! Михал Михалыча давеча встретил в лагере. Просили-с вам сердечные приветы передавать.
– Жигулина? – изумился я.
– Собственной персоной.
– Что он тут делает? – Меня пронзила тревожная догадка: – Он тоже бездомный?
– Не приведи Ньютон! – Петр Витальевич всплеснул роборуками. – Просто зачастил сюда в последнее время. Ведет подозрительные разговоры с подозрительными постояльцами. Ну да дело его. Я только рад лишний раз увидеть старика и убедиться, что он еще с нами. Отдыхайте, Сэм Саныч, не отвлекаю боле.
Звук шатра Груздермана затих, как только я надел шлем. Вводить буквы, елозя мокрыми пальцами по сенсорной панели на левой чашке наушников, было неудобно. Но вскоре я наловчился и смог подключиться к архиву городского видеонаблюдения.
* * *
Видеозапись от 29 ноября, 19:00
Сквер Михаила Таля расчерчен темными проталинами, чередующимися с белесыми участками снега. Колыхаются высокие скелеты борщевика. Змеями с чешуей из разбитого асфальта сползаются к каменной доске извилистые дорожки. На игровом поле – обезображенные баллончиками воины и короли. Возле монумента – еще одна фигурка. Черная, в длинном балахоне. Невысокая, худенькая, покачивающаяся от порывов шквального ветра. На лицо надвинут капюшон. Алиска.
Стоит.
Стоит.
Я, не дыша, в исступлении шаркал пятерней по наушникам, ускоряя запись.
Семь ноль пять. По пешеходной тропе подкрадывается ржавая машина скорой помощи.
Мои слезы пачкали линзы, картинка размывалась.
Сквер пуст.
Я сидел.
Сидел.
По коже скребли фемтороботы, по душе – ужас когтистой лапой.
Семь десять. Приперся лысый. С огромным плюшевым медведем и шариком.
Серьезно?
– Козлина! – закричал я ему из своего мусорного контейнера.
Попытался сорвать шлем, но рука скользнула по наушнику, ускоряя запись.
Саймон мечется по скверу, приседая, вставая, разминаясь. Его болтает так почти час, за мгновение пролетающий в перемотке.
И вот сквер снова пуст.
Шарик куда-то улетел.
Медведь водружен на крестик каменного черного короля.
* * *
Снова 30 ноября, 19:26
Со второй попытки я стянул шлем и простонал. Раствор в контейнере стал прохладным и темно-бурым. Меня колотил озноб, а сердце охлаждало изнутри, как кусок замороженного стейка.
Красно-белый шарф лежал на кресле. Груздермана не было.
Телевизор стоял посреди шатра, не понимая, куда ему идти. На экране грустный седеющий мужчина в спартаковской олимпийке сидел за столом, обложенный микрофонами. Вид у него был словно кто-то умер.
– К команде у меня претензий нет. Ребята сегодня были на голову сильнее «Зенита». Подготовим апелляцию в РФС
[30]
[РФС – Российский футбольный союз.]
по поводу вывода на поле соперником так называемого механического игрока. Ограничивающих предписаний, так сказать, нет. Но это неспортивно. Так не делается. За десять минут машина оформляет покер
[31]
[Покер – четыре гола, забитых одним игроком в одном хоккейном или футбольном матче.]
– это как вообще? Давай тогда я на следующий матч одиннадцать роботов выведу. Это уже не футбол будет. На такое и болельщикам смотреть неприятно.
Также отмечу, что и вне игры у Пенькова в том эпизоде не было – судья не имел права отменять гол. И пусть сегодня мы проиграли три – четыре, счет не по игре. Ну вы сами всё видели. Это первый прецедент был сегодня. Обидно, что он пришелся на нас, когда на кону чемпионство… Да и не в чемпионстве дело. Роботам не место в спорте! Будем отстаивать. Бороться, переигрывать матч – что угодно. Допинг запрещаете, а роботов на поле – пожалуйста. Возмутительно!
Я погрузился в свой бульон с головой и сидел, пока между бровей не заломило. Вынырнув, заметил в голограмме на потолке, что фингал под глазом исчез, как и отек на щеке. Только поверхность маски стала шершавой: фемтороботы потрепали ее своими соплами, так что лицо у меня было как у переболевшего оспой.
– Вот, Семен Александрович. Постирал, отпарил. – Груздерман подобрался слишком незаметно для его комплекции. Он положил на табуретку возле контейнера стопку моей одежды. – «Баккарой» попшикал, но все равно еще мертвечинкой тянет. Боюсь, это последняя услуга, которую могу вам предложить. Локальный чат бурлит негодованием из-за результата матча. Букмекеры поживились за наш счет. Я бы рекомендовал вам покинуть лагерь, пока вас не линчевали.
* * *
20:30
Дождь делал асфальт стеклянным. Лужи качали внутри себя звезды. В лужах еще водились звезды. В небе – нет, уж больно грязным оно было. Я брел по мокрым улицам и считал круги на воде.
Оказалось, что у меня мамины глаза. И три маленькие родинки на шее – в один ряд, как многоточие, – тоже ее. А в остальном я копия отца.
Только что я вышел от родителей.
«Настоящие мужики смелые, ничего не боятся», – всегда говорила Жанна.
Это не так. Мужикам ужас как страшно. Что в любви, что у босса в кабинете, что в окопе, что в драке – постоянно. Мужской страх – это страх Шрёдингера. Его не видно, но открой черепную коробку – там точно что-то найдешь.
И эту встречу с родителями я откладывал так долго, насколько мог, потому что мне было страшно. Вновь посмотреть на них, живых, после того, как земля уже съела их гробы на моих глазах. Это было настолько страшно, что я даже не ощутил дрожи, бьющегося сердца, струящегося пота – только что часть меня погибла. И все. И мне доводилось сталкиваться с Маргулис с электродом, Сэмом без головы, Кинчик с зашитыми ве́ками… Но увидеть родных было испытанием на порядок сложнее.
Правда, увидеть их мне так и не довелось.