Саймон говорит

. Подскажи, будь любезен, кто тебя короновал?

– А ты кто такой есть, чтобы спрашивать об этом?! – гневно заорал лысый.

– Ну, во-первых, ты на моей станции. Крадешь мои программы. Я, с твоего позволения, настоятель Инкубатора Шифропанков. Мы с мальчиками старались, собирали все это байтик к байтику, винтик к винтику. – Старик горестно вздохнул и покачал головой. – Да и ты тоже нам помогал. А сейчас, получается, к Шляпнику решил переметнуться? Дурачка строишь? Ну уж нет! – Он погрозил зонтиком. – Мы этого не допустим. А Шляпника я знаю. Я с ним еще побеседую. Но прежде с тобой решим.

В помещение один за другим вошли шесть крепких мужчин. Это были шифропанки – все в темно-синем вельвете и с зонтиками. Саймон побледнел. Я медленно поднялся на ноги. Только успокоившееся сердце вновь загрохотало от страха. Колени меня не слушались.

– Это было во-первых, – сказал старик. – А во-вторых, раз уж ты по-людски гутарить желаешь, негодяй… – Он снял самый широкий перстень с безымянного пальца. Под ним скрывался еще один перстень – затертая татуировка с короной. – Я не спрашиваю пока. Интересуюсь.

Губы Саймона затряслись.

– Уважаемые люди короновали, отец. – Голос лысого дрожал.

– Имена, – потребовал Часовщик и грозно приблизился к нам.

– Ну… Вася Серверный. Гарик Плата́, Демьян Руткит.

– Что-то не слышал о таких. Ты где сидел?

– Да я двадцатку на нарах отзвонил!

– Двадцать лет! – не выдержал я. – Это же полжизни!

– Где? – повторил вопрос Вениамин Пантелеевич.

– Не лет… – плаксиво выдавил Саймон. – Двадцать дней в СИЗО. Мне следак дело штопал, но ничего доказать не смог. Сказал, что нет такой статьи: за мошенничество с помощью перемещений во времени. Вытряс из меня последние крохи и турнул под домашний арест, пока новый закон не придумают.

– Так ты шерсть

[28]

[Шерсть (тюремный жаргон) – непорядочный арестант без принципов.]

, получается! – Старик дал лысому знатную пощечину, без замаха – хлясь! Красная отметина вспыхнула на лице Саймона, тот отпрыгнул и схватился за щеку.

– Я сидел! – взвизгнул он.

– Звезды не по масти ты набил, сынок. – Хлясь! Еще одна пощечина улетела.

– Вторяки не чай, батюшка!

– Ишь наблатыкался, скоморох. – Хлясь!

– Не надо, дядь!

Револьвер выскользнул из-под ремня лысого и упал. Грохнул выстрел. В левой стороне станции взорвался стол-компьютер.

Шифропанки, кроме лидера, бросились на пол и закрыли головы руками. Их примеру последовал и я.

Пистолет лежал передо мною.

– Валим, Сёма!

Рука близнеца подхватила револьвер. Затем донесся громкий топот.

Я поднял голову. Передо мною стоял Вениамин Пантелеевич. Он протянул мне ладонь. Я послушно поднялся. Увидел, как встают с пола и отряхиваются сектанты. Нервно сглотнул.

Саймона и след простыл.

– Веруете? – вдруг по-доброму спросил старик.

– Не знаю, – ответил я. – А это сложно?

Часовщик задумчиво потер брови.

– Смотря сколько вольностей Бог позволяет, – изрек он.

– Ваш много позволяет?

– Смотря что вам нужно.

– Тогда нет. Спасибо.

– Куда вы вообще полезли? – В голосе Вениамина Пантелеевича звучала укоризна. – Ладно Сеткин – тот совсем дурной. Но вы, в вашем возрасте…

– Это была не моя идея. И я вообще не с этим лысым! Первый раз сегодня увидел его!

Лидер общины помотал головой – не поверил почему-то.

– Вы причинили большой ущерб. Репутационный в первую очередь.

– Но это же просто программы, – пробормотал я.

– Важно, в какие руки они идут, – возразил Часовщик.

– В руки «Термитов».

– Это я уже понял.

– Это плохо? Вы же вроде на одной стороне.

Сектанты подошли ближе и начали обступать меня.

– Нет, мы не на одной стороне, – сказал старик. – «Термиты» – это проправительственные шавки. А шифропанки – просветленные энтузиасты.

* * *

19:10

– Лупили они меня, Петр Витальевич, как резинового зайца, – сказал я, допивая чайный гриб.

– Такие вот нынче просветленные энтузиасты у нас, – отозвался Груздерман и развел механическими руками. – У меня уже биоматериал заканчивается.

– Хорошо, что не убили.

Я отмокал в импровизированной ванне – чистом мусорном контейнере, наполненном антисептиком со взвесью регенерирующих фемтороботов. Было не больно, только по коже будто тупым станком проходились. Изначально раствор был прозрачным, как вода. Но за двадцать минут процедуры превратился в мутный желтоватый бульон. На поверхности плавали сгустки крови, хлопья кожи и звездочки жира.

Salus per aquam!

[29]

[Здоровье в воде (лат.).]

Чувствовал я себя великолепно. День выдался непростым: две телепортации, драка с мертвецом, экзекуция от сектантов, но сейчас я словно вернулся из санатория. На теле не осталось синяков, ушибы зажили, кости и сухожилия срослись. Хотелось петь.

– Еще бы зуб выбитый восстановить. – Я оскалился в «зеркало»: роботарантул ползал по стене, пялился на меня камерой из головогруди, а жопкой проецировал изображение моей физиономии на потолок. – А грим, оказывается, даже синяки и отеки отрисовывает!

– Угу, – буркнул Груздерман.

Инженер сидел в кресле, нервно теребя металлическими пальцами красно-белый шарф. Напротив него светился пузатый советский телевизор на четвероногой базе от первого робопса

Boston Dynamics

. Усыпанный чипсами толстяк ерзал, а этот… – как его назвать-то? –

робопесовизор

перемещался, чтобы всегда быть в поле зрения. Из динамика шуршал голос комментатора:

Пеньков бьет через себя! И мяч влетает в сетку ворот «Зенита». Ликованием встречают этот гол спартаковские болельщики. Смотрим повтор…

– Го-о-ол! – Ведерко с чипсами полетело на пол. – Гол, Сэм Саныч! Раскатали бомжей!

– Я думал, вы тут… как бы… бомжи?

Инженер в сердцах махнул рукой.

Семьдесят восьмая минута становится результативной для красно-белых. Четыре – ноль, друзья. Четыре – ноль. Исход матча уже ясен – победа московской команды. Фаеры летят на поле.

– Да за такой праздник Мержинский вам хоть Бельмондо слепит! Он же последнее на этот матч поставил, ходил занимал тут у всех. Да и вообще половина лагеря сегодня поставила на «Спартак» по вашей наводке. Вас на руках носить будут через десять минут плюс добавленное.