Шкатулка Шульгана

Эпилог

Если опустить лицо в букет, можно представить лето. Как будто оно не ушло вчера и впереди еще каникулы. Нормальные каникулы, а не то, что было вначале. Острее всего пахли бархатцы, у бабушки особый сорт, синий с красным, а еще мини-подсолнухи. В этом году наша клумба вымахала так, что часть цветов выползла наружу, а маки получились размером с кастрюлю для праздничного бишбармака.

Кругом разговоры, смех, вся школа стояла на асфальтовой площадке перед зданием. Впереди всех первоклашки с высоченными букетами. У мальчиков выбриты виски, у девочек в волосах цветные пряди. Нет, в наше время такого не было. Мне позволили это сделать только в двенадцать.

В этом году многие с родителями, даже старшеклассники. Особняком держались бабушки и дедушки из «Шкатулки Шульгана». Их по-прежнему считали экокружком, но бабушка и ее друзья несколько раз за лето ездили в Уфу, подписывали документы.

Теперь они вроде как филиал «Урала», в котором заменили руководство. Там кто‐то совсем молодой, говорит бабушка, а я улыбаюсь: человеку за тридцать, какой там молодой…

Солнце светило ярко, припекало, ногам было тесно в новых туфлях, но я не говорила об этом, потому что мне впервые позволили надеть каблуки. Ну, ладно, каблучки. Небольшие. Так я хотя бы немного буду выше рядом с Мергеном. Если он подойдет ко мне, конечно, я первая ни за что. С тех пор как я узнала, что он хочет пожить в Имангулово у новообретенной тетки, мы мало разговаривали. Вроде столько всего пережили вместе, но тогда у нас была общая цель, и ни о чем другом мы не думали. А сейчас он снова отдалился, хоть Лена и подкалывает меня постоянно насчет него.

Приятно было видеть школьный газон ярко-зеленым, а клумбы – всех цветов радуги. В новостях лишь недавно перестали говорить о «странном» летнем катаклизме. Я слышала, обвинили какой‐то мощный антициклон, вредителей, даже на всемирное потепление грешили. Но тут ничего не поделаешь, нельзя заставить всех забыть о том, что творилось с природой. Это не уфимский праздник, где «Урал» смог все замять и подтереть свидетелям память, а потом внезапно закрыть главную достопримечательность на реставрацию. Представить даже не могу, как они это провернули.

Кто‐то поправил мою косу, и я обернулась. Улыбнулась широко. Бабушка. На ней новая жилетка и красивое платье, цвет которого называется «пепел розы». На шее нитка жемчуга, густые волосы, как обычно, убраны в низкий пучок. А седые пряди у лица бабушка уложила моим воском. Она кивнула, и я отвернулась. Нам не нужно говорить, чтобы понимать друг друга. Как‐то бабушка даже сказала, что мы с ней духовные близнецы. Именно поэтому я смогла услышать ее тогда, у куба. Она там все слышала и понимала, как остальные, но сделать ничего не могла.

Мы с бабушкой говорили потом, говорили и говорили. Она жалела, что скрывала от меня правду. А еще рассказала, как Шульган, пожелавший бессмертия, спрятал свою душу в шкатулку и доверил ее тайному обществу из другого мира. Из поколения в поколение шкатулку передавали и хранили по всем правилам, не обращая на нее свой интерес и не пытаясь воспользоваться ею. Пока Инфузия не обманула членов «Шкатулки Шульгана», что украла их внуков. Вот почему она заставила нас отключить телефоны в цирке! Наши бабушки и дедушки, конечно, боевые, но против толпы «ураловцев» и они ничего не смогли сделать. Их вывезли через Хакаллы.

Там было еще много всякого летом, особенно с Инфузией. Она не пыталась сбежать. С того самого дня, когда мы посадили Агас, она тихая-тихая. И постоянно ходит за Мергеном. Оказалось, племянник, за которого она мстила всему миру, был совсем рядом. Из школы она уволилась, но на линейку все равно пришла, а с ней муж. Я его когда в первый раз близко увидела, чуть не заорала. Ростом два метра, рыжий, большеголовый. Оказалось, когда Бабай уничтожил дивов, его отец выжил, в нем было слишком много человеческого. Удивительно, правда, как можно было набраться чего‐то человеческого от Инфузии? Я не злюсь на нее, ее как будто нет. Может, это такая травма и я потом кучу денег у психолога потрачу, но мне она сейчас до лампочки. Все лето я проводила время с родителями, бабушкой и дедушкой. Один раз ездила с ними в Уфу, где мы проведали бабушкину сестру.

Все было почти по-старому, кроме того, что Утрух теперь поселился у меня. Маме и папе нелегко было принять огненного демона, но после того, как они провели много дней в подземной тюрьме и насмотрелись там всякого, к науке они слегка охладели. Точнее, теперь говорят, что слишком многого она не охватывает. И пытаются потихоньку изучать Утру-ха, тот не против. Он искренне наслаждается новой жизнью и редко пропускает наши поездки куданибудь. А еще любит поболтать с дедушкой. Я как услышала Утруха у себя дома, чуть в обморок не упала, он говорил так, будто директор школы! Все это время он придуривался и слова коверкал, а почему, не говорит. Похоже, когда живешь тысячи лет, способы развлечения становятся очень странными. Я спросила демона, когда все закончилось:

– Ведь это было не первое твое приключение?

А он не ответил, подмигнул и поглубже в печку забрался. Ему по вкусу местные дрова, он ими постоянно хрустит, как чипсами.

Сейчас Утрух сидел в моей поясной сумке и осторожно выглядывал наружу. А потом стал греться сильнее и сильнее, я испугалась, но скоро поняла, в чем дело. Сквозь толпу школьников к нам шел Мерген. Вежливо поздоровался с бабушкой. А мне стало тяжело дышать, будто грудь придавило камнем.

Я смотрела на Мергена с легкой улыбкой, а самой хотелось кричать. Ну как он мог поселиться в доме Инфузии? Она же нас всех чуть не укокошила! Я изо всех сил старалась не думать о том, что Мерген стал выше за последние недели, а еще о том, какой он подобрал прикид. Только слепой мог принять кожанку за пиджак, но тетя, видимо, прощала ему все.

– Можно тебя на пару слов?

И мы пошли. Выбрались из толпы, ожидающей начала первосентябрьской линейки, но почему‐то не остановились. Вышли за школьную калитку и пошли по пустой деревенской улице. Остановишься – значит, придется разговаривать. А о чем? Слишком много накопилось за последние несколько недель, и если я скажу все как есть, точно разревусь. Я себя знаю: мне нельзя тосты говорить или поздравлять прилюдно, сразу плачу, уже даже не стыдно. А вот перед Мергеном было бы очень. Хотя спросить хотелось много о чем. И про Инфузию, и про то, что мы не виделись почти все лето, и как я ждала каждый день, а он не приходил. Не могла же я сама пойти?

Первым не выдержал Мерген: