Страница 38 из 117
Она по-прежнему много читала. В библиотеке, она отыскала трактаты по истории Семи Королевств, атласы звёздного неба, потрёпанные фолианты о оборотнях и даже несколько запретных книг по магии, уцелевших после церковных чисток. Мэтр Бейл, совсем уже седой и сгорбленный, только диву давался: его ученица знала о мире больше, чем иные рыцари, что ходили походами. Она могла наизусть прочесть родословную королей Аркендейла, перечислить все кланы оборотней и их гербы, рассказать о повадках грифонов и целебных свойствах северных трав. В её голове хранилась целая вселенная — но сердце хранило лишь одно.
Эйнар. Мой Эйнар.
Она не переставала ждать. Ни на день, ни на час. Она ждала его в четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать — ждала, когда её сверстницы уже вовсю мечтали о замужестве и примеряли подвенечные платья. Ждала в семнадцать и восемнадцать, когда Седрик начал заводить разговоры о женихах, а Изольда — составлять списки выгодных партий. Ждала сейчас, в девятнадцать, когда её окно всё так же выходило на старый дуб, а на подоконнике лежал кусочек янтаря — подарок Кайла, — и деревянный волк с янтарными глазами-бусинами.
Она не знала, вернётся ли он. Не знала, жив ли он. Но каждую ночь, прежде чем задуть свечу, она смотрела на луну и шептала одно и то же слово. Его имя. Имя, которое стало для неё молитвой, надеждой, смыслом.
— Эйнар.
Кайл всё так же был рядом. Он вытянулся, раздался в плечах, из оруженосца превратился в молодого мужчину. Седрик, невзлюбил его ещё больше — возможно, потому что Кайл был тем, чем сам Седрик не был никогда: честным, трудолюбивым, верным. Но выгнать его не мог: граф, умирая, взял слово, что Кайл останется в замке.
Однажды весенним вечером — они сидели на старой скамье под дубом. Кайл был молчалив и напряжён, вертел в руках какую-то деревянную фигурку, не решаясь заговорить. Лианна чувствовала: что-то назревает.
— Лианна, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, непривычно серьёзно. — Я... я должен тебе кое-что сказать. Я давно хотел.
Она повернулась к нему. В его серо-голубых глазах плескалась буря — страх, надежда, решимость. И она вдруг поняла, что он сейчас скажет. Поняла — и испугалась.
— Кайл... — начала она, но он перебил:
— Нет, дай мне договорить. Иначе я никогда не решусь. — Он глубоко вздохнул. — Я люблю тебя. Люблю с детства. С тех пор, как мы строили замки из песка на пляже. С тех пор, как ты выхаживала птенца, а я таскал тебе червей. Я всё ждал, что когда-нибудь... что ты заметишь. Но ты не замечаешь.
Он замолчал. Ветер шелестел молодой листвой. Где-то далеко кричали чайки.
Лианна опустила глаза. В груди у неё боролись жалость и благодарность — и что-то похожее на боль. Она знала, что сейчас сделает ему больно. Но ложь была бы ещё больнее.
— Кайл, — сказала она тихо. — Ты мой лучший друг. Ты был рядом, когда мне было плохо. Ты был рядом, когда у меня никого не осталось. Я люблю тебя — но не так, как ты хочешь.
Он молчал, глядя в землю. Его пальцы, сжимавшие фигурку, побелели.
— Прости, — добавила она. — Моё сердце... оно занято. Уже давно.
— Кем? — спросил он глухо.
Лианна покачала головой.
— Я не могу сказать. Но он есть. И он вернётся. Я верю.
Кайл долго молчал. Потом поднялся, сунул фигурку в карман и посмотрел на неё — не со злостью, не с обидой, а с той тихой печалью, которая была страшнее любых упрёков.
— Я буду ждать, — сказал он. — Если он не вернётся... если ты передумаешь... я буду здесь.
Он уже повернулся, чтобы уйти, но что-то удержало его — какая-то горькая, отчаянная мысль, которая жгла изнутри. Он резко обернулся. В его глазах больше не было тихой печали — в них кипела буря. Смягчение. Ревность. Недоверие. Он смотрел на Лианну так, будто видел её впервые.
— Кто он? — повторил Кайл, и на этот раз голос его прозвучал жёстче. — Я знаю всех в замке. Я знаю каждого, кто на тебя смотрит. Я знаю каждого, кто к тебе подходил. Никого не было. Кто? Ты не покидала замок. Ты ни с кем не говорила дольше, чем со мной. Когда? Когда ты успела?
Лианна молчала. Её пальцы, лежавшие на коленях, дрогнули.
— Ты сказала — «занято», — продолжал Кайл. Он больше не скрывал боль — она рвалась наружу, как вода из треснувшего кувшина. — Но я не вижу никого. Я не слышал ни о ком. Ты... — он осёкся, и в его глазах мелькнула страшная догадка. — Это кто-то, кого здесь нет. Кто-то, кого ты скрывала. От всех. Даже от меня.
Он опустился обратно на скамью, но теперь не рядом с ней, а на расстоянии. Его пальцы, всё ещё сжимавшие деревянную фигурку, побелели.
— Расскажи мне. — Это была не просьба, а требование. — Я имею право знать. Я ждал семь лет. Семь лет, Лианна. И всё это время ты смотрела не на меня. Ты смотрела куда-то вдаль.
Повисла тишина. Ветер шумел в кронах дуба, и этот шум был похож на чей-то далёкий голос. Лианна закрыла глаза. Семь лет она хранила эту тайну — семь лет носила её в сердце, как уголёк, который боялась затушить. Ни Эльза, ни мэтр Бейл, ни даже Кайл — никто не знал. Но теперь, глядя в его измученное, растерянное лицо, она поняла: больше нельзя. Если она не расскажет сейчас, эта тайна отравит всё, что между ними есть. И она расскажет. Всё.
— Ты помнишь, — начала она тихо, — того мальчика в подземелье? Того, кого мой отец держал в последней камере?
Кайл нахмурился. Он помнил смутные слухи — что-то о пленнике, о «волчонке», которого старый граф взял в набеге. Но это было так давно.
— Смутно, — ответил он. — Говорили, что он сбежал. Или умер. Никто толком не знал.
— Он не умер. — Лианна подняла на него глаза. — Я нашла его. Когда мне было двенадцать. Спустилась в подземелье и нашла. Он был худой, грязный, напуганный. Он не говорил на нашем языке. Он был как дикий зверёк, загнанный в клетку.
Кайл слушал, не перебивая. Его лицо застыло, как маска.
— Я стала приходить к нему. Каждую ночь. Крала еду с кухни, приносила одежду, книги. Учила его говорить. Учила читать. — Она говорила, и голос её наполнялся теплом, которое пробивалось сквозь боль. — Он учился быстро. Очень быстро. Через несколько месяцев он уже читал «Сказания о Звёздных Королях». Он называл меня не Лианной, а Лиан. Никто никогда не называл меня так.
— Лиан, — повторил Кайл одними губами, и в его голосе прозвучала горечь.