Страница 37 из 117
Весна вступала в свои права, а вместе с ней тянулись и дни — серые, одинаковые, похожие друг на друга, как капли дождя на стекле. Для обитателей Вороньего Гнезда ничего не изменилось: Седрик всё так же охотился и проигрывал деньги в кости, Изольда всё так же тиранила слуг, граф всё так же был суров, занят делами. Но для Лианны мир перевернулся.
Она потеряла Эйнара — и вместе с ним потеряла часть себя. Ту часть, что смеялась по ночам у камина, читала вслух сказки, запускала пальцы в мягкие белые волосы. Ту часть, что была просто Лиан, а не леди Лианной Корвейской. Теперь эта часть лежала где-то глубоко внутри, свернувшись клубком, как спящий зверёк, и не подавала признаков жизни.
Дни она проводила как в тумане. Вставала по утрам, позволяла Эльзе одеть себя, спускалась к завтраку, отвечала на вопросы — коротко, односложно, без прежней живости. Уроки с мэтром Бейлом, которые она раньше любила, теперь казались пресными. Чтение не приносило радости — слишком больно было вспоминать, как они с Эйнаром читали вместе, склонившись над книгой. Она ловила себя на том, что подолгу сидит у окна, глядя на море и старый дуб, покрытый свежей, клейкой листвой, и ждёт. Ждёт, что на подоконник бесшумно спрыгнет знакомая тень. Но подоконник оставался пустым.
Эльза первая заметила перемену. Она ничего не говорила, только вздыхала, глядя, как госпожа ковыряет ложкой овсянку, не съедая и половины. Подливала отвар из зверобоя — от меланхолии, как советовал лекарь, — и старалась не докучать расспросами. Но однажды вечером, расчёсывая Лианне волосы перед сном, всё-таки не выдержала:
— Леди Лианна, вы как будто... как будто потеряли что-то. Или кого-то.
Лианна вздрогнула. Встретилась с Эльзой взглядом в зеркале — и ничего не ответила. Да и что она могла сказать? Что в замке жил оборотень, которого она полюбила и выпустила на свободу? Что каждую ночь она ждёт его возвращения? Эльза не поняла бы. Никто не понял бы.
— Я просто устала, — сказала она.
Эльза кивнула, но было видно: она не поверила.
Кайл тоже заметил.
Он приходил к ней чаще обычного. Находил предлоги: то принести свежий творог, который прислали из деревни, то показать новую фигурку, вырезанную из дерева, то просто спросить, не хочет ли она прогуляться. Лианна соглашалась — не потому что хотела, а потому что отказы причиняли ему боль. Они шли к скалам или в парк, где уже зацветали поздние розы, и говорили — вернее, говорил в основном Кайл. О лошадях, о погоде, о том, о сём. Лианна слушала, кивала, иногда даже улыбалась. Но улыбка эта была как весеннее солнце — светит, но не греет.
Однажды Кайл не выдержал.
Они сидели на старой скамье под дубом. Дерево уже полностью покрылось молодой листвой, и сквозь неё пробивались солнечные лучи, расчерчивая землю золотыми полосами. Пахло влажной землёй и цветущим боярышником. Кайл что-то рассказывал о новой кобыле, но вдруг осёкся и замолчал.
— Лианна, — сказал он тихо. — Что с тобой?
Она подняла на него глаза. В его серо-голубых глазах плескалась такая искренняя тревога, что у неё защемило сердце.
— Ничего, — ответила она. — Всё хорошо.
— Не лги, — сказал он. — Я же тебя знаю. С детства знаю. Ты всегда была тихой, но не такой. Ты как будто... ушла куда-то. Оставила здесь только тело, а сама — где-то далеко.
Лианна опустила взгляд. Молчание тянулось долго. Кайл не торопил её — он никогда не торопил.
— Я не могу сказать тебе, — прошептала она наконец. — Прости. Не сейчас.
Кайл кивнул. Его лицо дрогнуло, но он справился с собой.
— Когда сможешь — скажи, — ответил он. — Я буду рядом. Всегда.
И он действительно был рядом. Все последующие недели, месяцы — он был рядом. Не навязывался, не требовал, не спрашивал. Просто был. Приносил ей маленькие подарки — то засушенный цветок, то красивый камешек с пляжа, то новую деревянную фигурку. И Лианна была благодарна ему за это. Она знала: он любит её. Знала — и не могла ответить. Потому что её сердце было занято.
Семь лет минуло с той весенней ночи, когда Эйнар исчез в бреши стены.
Семь зим, семь вёсен, семь долгих, томительных лет. Для замка Воронье Гнездо они пролетели как один серый, бесконечный день: всё те же пиры, всё те же склоки, всё та же гнетущая тишина под каменными сводами. Но для Лианны эти годы стали мостом между детством и взрослостью — и она перешла по нему, изменившись до неузнаваемости.
Из угловатого подростка, который таскал еду в подземелье, она превратилась в девушку редкой, своеобычной красоты. Высокая и тонкая, она двигалась с той естественной грацией, что даётся не уроками танцев, а внутренним достоинством. Её фигура, стройная, но не хрупкая, обрела мягкие женственные очертания, которые не могли скрыть даже строгие платья, навязанные мачехой. Но взгляды притягивало не тело, а лицо.
У неё было лицо, какие запоминаются надолго, — из тех, что преследуют в снах и заставляют оглядываться на улице. Тонкие, аристократичные черты, унаследованные от матери, говорили о древней крови: высокие скулы, прямой, с лёгкой горбинкой нос, твёрдый, но нежный подбородок. Кожа её, бледная, как у всех, кто живёт на севере, отливала перламутром в свете свечей и казалась почти прозрачной в сумерках. Губы, карминовые, точно спелая вишня, выделялись на этом бледном лице ярким пятном — единственная дерзкая нота в её облике. Слуги шептались, что такие губы были у леди Элинор и что они сводили с ума не одного мужчину.
Но главным её сокровищем были глаза — большие, серые, как грозовое небо над Морем Туманов. Они могли быть холодными, как сталь клинка, когда она смотрела на Изольду; могли быть тёплыми и лучистыми, когда она смеялась с Кайлом; а могли становиться бездонными, полными затаённой печали, когда она глядела на старый дуб за окном и ждала. В эти минуты всякий, кто видел её, понимал: эта девушка носит в сердце тайну. Тайну, которая и красит, и ранит её.
Тёмные волосы, густые и блестящие, как шёлк, она заплетала в простую косу, спускавшуюся до пояса. Никаких замысловатых причёсок. Она не красилась, не румянилась, не пудрилась, как придворные дамы, и оттого её красота казалась ещё более живой. Дикой. Естественной. Как северное море, как осенний ветер, как те скалы, на которых стоял замок.