Страница 100 из 117
— Я люблю тебя, — прошептал он. — Я говорил тебе это сегодня?
— Кажется, нет, — ответила она, не открывая глаз.
— Тогда я говорю сейчас. Я люблю тебя, Лиан. Больше жизни. Больше короны. Больше всего на свете.
— Я тоже люблю тебя. — Она подняла голову и встретила его взгляд. — И мне так хорошо сейчас. Так спокойно. Как будто весь мир остался за этими стенами, а здесь — только мы.
— Так и есть, — сказал он. — Здесь — только мы.
Она потянулась к нему и поцеловала сама — мягко, но настойчиво. Он ответил, и на мгновение поцелуй стал глубже, горячее, но потом снова смягчился. Они не спешили. Им некуда было спешить.
Утро следующего дня началось с яркого солнца и пения птиц. Лианна проснулась рано, чувствуя себя отдохнувшей, и Астрид, едва войдя в покои, загадочно улыбнулась.
— Принц Эйнар велел передать, что ждёт вас через час во дворе замка. Просил одеться... попроще.
— Попроще? — переспросила Лианна.
— Да, леди. Он сказал: «Никаких бархатов и жемчугов». — Астрид уже доставала из сундука простое шерстяное платье тёмно-серого цвета, без вышивки, без серебра, и тёплый дорожный плащ. — Вот. И волосы, я думаю, лучше заплести в простую косу. Вы должны выглядеть как обычная горожанка.
Лианна улыбнулась. Кажется, Эйнар задумал что-то интересное.
Через час она спустилась во двор. Эйнар уже ждал её — в простой тёмной тунике, без золотых пряжек и фамильного кольца. Его белые волосы были собраны в низкий хвост, и если бы не их цвет, его можно было бы принять за обычного северянина. Рядом с ним стояли Роан, Сигурд и Бран — все трое тоже одетые просто, без доспехов, лишь с короткими мечами на поясах. Бран, заметив Лианну, одобрительно кивнул.
— Отлично выглядите, леди Лианна. Никто не догадается, что вы — будущая принцесса.
— Это комплимент? — спросила она.
— Это констатация факта, — ответил старый воин, и в его глазах блеснула смешинка.
Они вышли из замка через боковые ворота и сразу окунулись в шум и суету Верхейма. Днём город был совсем не таким, как ночью — не загадочным и притихшим, а ярким, звонким, бурлящим жизнью. Улицы, мощённые белым булыжником, отполированным сотнями ног до зеркального блеска, петляли между домами, то взбираясь на холмы, то спускаясь в низины. Вдоль них, через равные промежутки, стояли кованые фонари — днём они не горели, но их стеклянные колпаки, выдутые гномьими мастерами, сияли на солнце, как драгоценные камни.
Повсюду кипела жизнь. Торговцы расхваливали свои товары, и их голоса сливались в многоголосый хор. Ремесленники работали прямо в открытых мастерских, выходивших на улицу: кузнец в кожаном фартуке бил молотом по раскалённому металлу, и снопы искр разлетались во все стороны; гончар за гончарным кругом лепил из глины кувшин, и его руки двигались плавно, завораживающе; ткач за деревянным станком перебирал нити, и узор рождался прямо на глазах. Дети носились друг за другом, лавируя между прохожими, и их смех эхом разносился по улицам. Собаки — большие, лохматые, похожие на волков, — лежали у порогов или бежали рядом с хозяевами, высунув языки.
Воздух пах свежим хлебом, жареным мясом, пряностями и цветами. Цветы продавали с лотков, и их аромат плыл над улицами, смешиваясь с остальными запахами. Здесь были розы, пионы, лаванда, но попадались и незнакомые Лианне цветы: одни светились изнутри, как тот мох в саду, другие пахли так сладко, что кружилась голова, третьи меняли цвет лепестков прямо на глазах — от белого к голубому, от голубого к розовому.
Лианна крутила головой, не в силах насмотреться. Дома здесь были не просто зданиями — они были частью природы, продолжением леса. Многие из них были вырезаны прямо в стволах исполинских деревьев, чьи кроны уходили в самое небо. Окна светились в толще коры, и стёкла в них были не простыми, а цветными — синими, зелёными, золотыми, — так что дом казался украшенным драгоценными камнями. Из труб поднимался дымок, и он пах не гарью, а сушёными травами и смолой. На ветвях, нависавших над улицей, сушились связки грибов и пучки трав, покачиваясь на ветру.
Другие дома были сложены из белого камня, добытого в горах. Их стены были увиты плющом и диким виноградом, который осенью, наверное, краснел, как пламя. Окна — большие, стрельчатые — были распахнуты настежь, и оттуда доносились звуки: женский смех, детский плач, песня, которую кто-то напевал, занимаясь домашними делами.
На перекрёстках журчали фонтаны. Их чаши были высечены из цельного камня, и вода в них была такой прозрачной, что виднелись камешки на дне — разноцветные, отшлифованные потоком. Вокруг фонтанов сидели люди: кто-то отдыхал после долгой дороги, кто-то набирал воду в кувшины, кто-то просто наслаждался прохладой. У одного из фонтанов старик рассказывал сказку собравшимся детям, и его голос, скрипучий и добрый, разносился над площадью.
— Это удивительно, — прошептала Лианна, останавливаясь у фонтана и глядя на прозрачную воду. — Всё такое... живое. Даже дома. Даже камни. Я никогда не видела ничего подобного.
— Мы не строим, мы выращиваем, — ответил Эйнар, останавливаясь рядом с ней. — Деревья здесь растут так, как им указывают. Это древняя магия, которую оборотни знали ещё до того, как появились люди. А камень... камень поёт. Если приложить к нему руку, можно услышать его голос. Хочешь попробовать?
Она кивнула и приложила ладонь к каменной чаше фонтана. Камень был прохладным и гладким, как шёлк. И вдруг она почувствовала: он дрожит. Едва заметно, как струна. И в этой дрожи был звук — низкий, глубокий, как далёкий гул колокола.
— Он поёт! — выдохнула она. — Я слышу!
— Камень помнит, — сказал Эйнар. — Всё, что происходило вокруг него. Всех, кто прикасался к нему. Он живой, как и всё в этом городе.
Они прошли через Рыночную площадь — огромную, вымощенную белым камнем, который на солнце казался не просто светлым, а почти светящимся, словно в него вплавили лунные лучи. Площадь была круглой, как амфитеатр, и со всех сторон её обступали дома с арочными галереями на первых этажах. В тени этих арок прятались от солнца торговцы, а над ними, на вторых и третьих этажах, с балконов свешивались ковры и гирлянды из сушёных цветов.