Страница 16 из 52
Он замолчал, и Нова впервые поняла, что в этом большом и сильном человеке живет огромная тихая печаль. Она еще не знала, как называется это чувство, но видела его тень в глазах Сайласа. Не найдя слов, Нова положила ладонь на его большую, мозолистую руку. И этот простой жест передал многое.
Уголки губ Сайласа дрогнули в улыбке, едва заметной под усами. Он перевернул свою ладонь и осторожно сжал тонкие пальцы Новы.
– Одна надежда, – сказал он тихо, словно делясь самой сокровенной тайной, – что она найдет там, в большом мире, мужа… и вернется сюда. Растить детей здесь, в спокойствии. Как однажды сделал я.
Глаза Новы удивленно расширились.
– Ты… уезжал отсюда?
– Конечно, – усмехнулся Сайлас, и в его голосе прозвучали нотки давно забытого авантюризма. – Я же не в ледяной пустыне со своей будущей женой познакомился. Раз в несколько лет Хранитель имеет право оставить «Нигде» на попечение автоматона и отправиться в плавание на том же ледоколе, что привозит припасы. Гражданским сложно попасть на этот рейс, но наша семья – другое дело. Я бывал на континенте. Видел большие города, зеленые деревья, толпы людей. Там я ее и встретил. Она была единственной, кто не испугался моей истории, а заинтересовался ею. И она согласилась уехать со мной сюда.
Он замолчал, погрузившись в светлое, но уже далекое воспоминание. Нова же, вдохновленная его историей и переполненная восторгом, сжала его пальцы сильнее.
– Тогда… я! – выпалила она, и ее глаза заблестели. – Теперь я могу помогать! По-настоящему! Встречать гостей, мыть пол, может, даже… готовить! Если это всегда так… весело, как вчерашний снег!
Ее бесхитростный энтузиазм вывел Сайласа из задумчивости. Он посмотрел на ее горящее лицо, оценил ее готовность с головой окунуться в эту странную жизнь, и впервые за долгое время от души рассмеялся. Его смех был низким, рокочущим, как камнепад в горах, и от него, казалось, задребезжали кружки на полках.
– Весело, значит? – сказал он, отпуская ее руку и поднимаясь. – Ну, посмотрим, что ты скажешь после того, как перечистишь сотню картофелин. Кстати, да. Насчет завтрака.
Он подмигнул ей, что было для него верхом проявления игривости.
– Пойдем, – сказал он и направился на кухню.
И Нова, подпрыгивая от нетерпения, последовала за ним, как верный щенок. Ее маленький хвостик из небрежно собранных волос подскакивал в такт шагам. Она еще не знала, какое новое чувство ждет ее на завтрак, но была готова ко всему. Мир был огромен, интересен, и, как оказалось, очень вкусен.
Сегодня Нова видела все по-другому. Она замечала, как блестит медь на кухонных ковшах, как аккуратно сложены поленья у плиты, как пахнет в воздухе смесью вчерашнего дыма, муки и чего-то сладковатого.
Сайлас решил приготовить панкейки. Это было блюдо из его юности, из тех времен, когда он плавал на континент. Блюдо незамысловатое, но приносящее радость.
Он начал с теста. В большую глиняную миску разбил несколько яиц с ярко-оранжевыми желтками. Затем влил тонкой струйкой молоко, постоянно взбивая смесь тяжелым металлическим венчиком. Его движения были размеренными, ритмичными. Вжик-вжик-вжик – звук заполнял кухню, и Нова, затаив дыхание, наблюдала, как жидкость превращается в однородную бледно-желтую массу.
Затем Сайлас взял сито и начал просеивать муку. Белая пыль оседала в миске, образуя невесомый сугроб. Он добавил щепотку соли, ложку сахара и немного растопленного сливочного масла, которое пахло орехами и летом. Снова взял венчик, но теперь уже не взбивал, а аккуратно перемешивал – круговыми движениями, снизу вверх, чтобы не растерять ту воздушность, которую подарило просеивание. Тесто получилось гладким, глянцевым, лениво стекающим с венчика густой кремовой лентой.
– Смотри, – сказал он Нове. – Тесто должно отдохнуть. Оно должно «подумать». Нельзя торопиться.
Он отставил миску, а сам занялся беконом. Достал длинные тонкие полоски с чередующимися слоями розового мяса и белого жира. Положил их на холодную сковороду.
– Так жир вытопится медленно, и бекон станет хрустящим, а не сгорит, – объяснил он Нове, которая придвинулась, чтобы ничего не упустить.
Он поставил сковороду на средний огонь, и вскоре по кухне поплыл солоноватый, дразнящий аромат. Бекон на сковороде шипел, извивался, становясь все тоньше, темнее и прозрачнее по краям. Сайлас перевернул его один раз, и когда полоски стали похожи на тонкие пластинки красного дерева, снял их на тарелку, застеленную бумагой, чтобы впитался лишний жир.
Теперь пришла очередь панкейков. Он вытер сковороду, оставив на ней лишь тончайшую пленку беконного жира, и начал выливать тесто половником. Три ровных круга зашипели на горячей поверхности. Он ждал. Нова, которой не терпелось увидеть результат, уже готова была спросить, почему он не переворачивает, но тут она заметила. Поверхность панкейков покрылась пузырьками, которые лопались, оставляя крошечные кратеры.
– Вот, – сказал Сайлас, указывая на пузырьки. – Это знак. Теперь можно.
Он ловко поддел каждый панкейк лопаткой и перевернул. Другая сторона была идеально золотистой, с кружевным узором по краям. Еще минута – и первая партия была готова.
Сайлас выложил на две тарелки по высокой стопке румяных панкейков, рядом положил хрустящие полоски бекона и щедро полил густым темным кленовым сиропом, который тянулся с ложки блестящей нитью.
В свою тарелку он больше ничего не добавлял. Но перед тем, как отдать порцию Нове, на мгновение замер. Достал из закромов фиал, в котором переплетались две тонкие, почти невидимые нити – одна серая, как мука, другая золотистая, как корочка хлеба. На этикетке было написано: «Терпение и трепет пекаря перед первым хлебом».
Он понимал, что вчерашний восторг сделал Нову несдержанной. Она хотела всего и сразу. И это было хорошо, это было признаком жизни. Но для того, чтобы учиться, особенно его ремеслу, нужно было терпение. Умение ждать, пока поднимется тесто. Умение слушать, как шипит масло. Умение видеть знаки.
Он высыпал нити «Терпения» на стопку панкейков. Эссенция впиталась без следа, но в аромате блюда появилась новая нота – теплая, основательная. Запах еды, которой уделили время.
– Завтрак готов, – сказал Сайлас и поставил тарелку перед Новой, которая уже ерзала на стуле.