Страница 10 из 52
Нова осталась одна. Она медленно обошла комнату, касаясь кончиками пальцев вещей, которых не понимала. Провела рукой по шершавой поверхности деревянной карты, сняла стеклянный колпак и осторожно дотронулась до хрупкого, засушенного цветка, огладила пыльный корешок книги. Ее лицо не выражало ничего, кроме сосредоточенности и легкого интереса. Для нее эти предметы были не символами чужой мечты, а просто набором форм, текстур и оттенков. И все же что-то в этой комнате ей нравилось. Возможно, уютная теснота, или мягкий свет керосиновой лампы, или тишина, нарушаемая лишь далеким завыванием ветра.
Когда через некоторое время Сайлас вернулся, он застал Нову сидящей на кровати и разглядывающей пестрое покрывало. Он принес ей простую ночную рубашку.
– Тебе… нравится здесь? – спросил он, сам не зная зачем.
Нова подняла взгляд и кивнула.
– Да. Нравится.
Сайлас горько усмехнулся про себя.
– Конечно, нравится, – пробормотал он так тихо, что она вряд ли расслышала. – Ты сейчас как губка. Впитаешь все что угодно. Любую информацию, любой быт. Понравится все, что дадут.
Он встал в дверном проеме, снова погрузившись в свои мысли. Сайлас знал, что делать дальше. Вернее, он знал, что можно было бы сделать. Решение казалось очевидным, как самый простой рецепт в кулинарной книге. Но следовать ему было нельзя.
В голове всплыл образ отца – такого же могучего, но более сурового человека с пронзительным взглядом, передавшего по наследству «Полярное Нигде» и его тайны. Сайлас почти слышал рокочущий, неодобрительный голос: «Мы Хранители, а не творцы. Мы помогаем людям нести их ношу, а не создаем для них новую. Кормить пустой сосуд чужими воспоминаниями – это обман. Это грех перед самой сутью памяти».
Но что тогда? Оставить ее такой? Пустой? Бесчувственной? Будто бы нищей, что знает только вкус черствого хлеба?
Он посмотрел на Нову. Она тоже смотрела на него, терпеливо и выжидающе. И вдруг его осенила мысль, почти пугающая в своей простоте. Может, у Новы и спросить? Она не ребенок. Она – неизвестность. Но у нее уже есть воля. Воля к тому, чтобы есть, чтобы жить. Может, у нее есть право выбора?
Сайлас сделал шаг в комнату, опустился на корточки перед сидящей на кровати Новой, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Он заставил себя встретиться с пустотой ее взгляда.
– Нова, – начал он медленно, подбирая доступные ей слова. – Ты… ничего не чувствуешь. Ни радости, ни грусти. Так ведь?
Она не кивнула, но стала внимательнее. Она понимала.
– Я могу… помочь тебе. Немного, – продолжил он с трудом, потому что шел против заветов отца, против всего, во что верил. – Я могу помочь тебе почувствовать. Тепло. Радость. Удивление. Но это будут… не твои чувства. Они будут чужими. Как та еда, которой я тебя накормил, но… для души.
Он замолчал, давая ей время осознать.
– Как ты относишься к тому, что я помогу тебе немного?
Вряд ли она поймет всю глубину этого этического вопроса. Но он дал ей выбор. И теперь ждал, затаив дыхание: позволит ли чистый лист нанести первый мазок краски?
Нова слушала его внимательно, слегка наклонив голову, словно пыталась уловить не только смысл слов, но и их скрытую мелодию. Она не хмурилась, не выказывала сомнения. Концепция «чужих чувств» была для нее такой же новой и абстрактной, как и концепция «своих». Радость, грусть, тепло – это были просто звуки, лишенные наполнения. И ей предложили узнать их значение.
Она смотрела на Сайласа еще несколько секунд, а затем на ее лице появилась едва заметная улыбка – улыбка бесхитростного согласия.
– Да, – сказала она просто и ясно. – Было бы здорово.
И только.
В этот момент все сомнения Сайласа, вся тяжесть отцовских заветов, все этические терзания – все это рассыпалось в прах. Он ожидал долгого раздумья, может быть, даже безотчетного страха перед неизвестностью. Но получил лишь восторженное «да». И этот ответ разом снял с него груз решения.
Он вдруг понял, что ему и не нужно было решать одному. Выбор уже был сделан ею. Он медленно поднялся с корточек, колени хрустнули. Вспомнил взгляд сурового бородатого мужчины – своего отца. На мгновение показалось, что тот смотрит с укором. Но потом Сайлас выпрямил спину.
Его отец ушел. Давно ушел в тот мир, где воспоминания не имеют значения. Он оставил после себя это место и здешние традиции. Присматривал за сыном с портрета в главном зале. Но время текло, даже ледники вокруг «Нигде» двигались. Правила были созданы для мира, лишенного перемен. Они не предусматривали появления девушки из ниоткуда.
«Теперь сами правила – это я», – подумал Сайлас, и эта мысль была не бунтом, а констатацией факта. Он – Хранитель «Полярного Нигде». И его долг – помогать заблудшим. А Нова была самой заблудшей из всех, кого он когда-либо встречал. Если старые карты не ведут к цели, нужно рисовать новые.
– Хорошо, – сказал он уже совсем другим, уверенным голосом. – Тогда завтра утром мы начнем. А сейчас – отдыхай. Вернувшись в зал, он подошел к стойке и налил стакан холодной воды. Пил большими глотками, чувствуя, как она освежает горло.
Эксперимент, от которого его предостерегали всю жизнь, должен был начаться. И к Сайласу вернулось уже позабытое чувство: смесь страха и азартного, почти мальчишеского предвкушения.
Стакан опустился на стойку с глухим стуком. Сайлас уже собирался пойти к себе, чтобы обдумать судьбоносный завтрак для Новы, как вдруг его внимание привлекло тихое гудение.
Он обернулся. Полярный поисковичок ожил. Ледяная стрелка, до этого неподвижно указывавшая на «покой», дрожала и медленно ползла по медной шкале. Она двигалась к отметке «путник», сигнал становился все громче.
«Вот как…» – пробормотал Сайлас, не ожидавший гостей так скоро.
Он на мгновение задумался, а потом его взгляд упал на свет из коридора, ведущего к бывшей комнате дочери. Идея возникла сама собой. Если Нова будет здесь жить, то должна привыкать к установленному порядку.
Подойдя к ее двери, он тихо позвал:
– Нова?
Она тут же появилась в проеме, уже в простой ночной рубашке, которая была ей немного велика. В глазах застыл безмолвный вопрос.
– Мне нужна твоя помощь, – сказал Сайлас ровным, деловым тоном. – Кое с чем. Поисковичок… – он кивнул в сторону зала, откуда слышалось гудение прибора, – …видит существо. Оно идет сюда. Поесть.