Истинность отменяется, дракон!

Вместо этого встречались выражения о «сохранении полноты рода», «предотвращении ослабления линии», «поддержании высшего обращения» и «стратегической устойчивости древних домов». Я читала их одно за другим.

— У вас здесь даже заговоры пишут канцелярским языком.

— Это не заговор.

— Пока не уверена.

— Комиссия действовала официально.

— Значит, государственная подмена.

— Так точнее.

— Вы быстро учитесь.

Он протянул мне ещё один лист.

— Здесь что-то есть.

Текст начинался как обычное описание испытаний, но ниже стояла таблица. Четыре колонки. В первой — род. Во второй — показатель устойчивости. В третьей — возможные сочетания. В четвёртой — итоговый приоритет. Я стала читать примечание. И почувствовала, как внутри всё медленно сжимается.

— Нашла.

Эрвин подошёл.

— Читайте.

— «При наличии нескольких совместимых линий Центральный Реестр обязан отдавать преимущество сочетанию, обеспечивающему максимальное сохранение наследственного потенциала».

Он нахмурился.

— Дальше.

— «Эмоциональная склонность сторон не является устойчивым показателем и не учитывается при окончательном выборе».

Несколько секунд мы просто смотрели на фразу. Вот и всё. Не предположение. Не моя интерпретация. Не догадка, построенная на схемах. Прямой текст. Эрвин взял документ. Прочитал сам. Потом ещё раз.

— Любовь действительно не входит в расчёт, — сказал он.

— Не входит.

— Вообще.

— По крайней мере в поздней системе комиссии.

Он сел. Я уже видела это вчера, когда мы нашли запись родителей. Та же попытка перестроить внутри себя вещь, которую раньше не приходилось ставить под сомнение. Только теперь масштабы были другими.

— Всё, что нам рассказывали об истинности…

— Может быть красивым объяснением уже существующей системы.

— «Души узнают друг друга».

— В технических документах душ нет.

— «Камень видит того, кого человек сам однажды полюбил бы».

— Комиссия прямо исключила эмоциональную склонность.

— «Истинные всегда подходят друг другу».

— По крови, возможно.

Он взглянул на меня.

— Вы понимаете, сколько браков построено на этом?

— Да.

— Нет, — сказал Эрвин. — Думаю, пока ни вы, ни я не понимаем.

Я не стала спорить. Он был прав. Мы видели двадцать семь вмешательств. Но через Реестр проходили поколения. Тысячи людей. Десятки тысяч. Некоторые были счастливы. Некоторые, вероятно, нет. И почти каждый верил, что магия увидела не род, не вероятность сильных детей и не интересы государства. Человека.

— Надо ехать, — сказал Эрвин.

Я посмотрела на окно. Свет становился ярче.

— В Палату?

— Если не явимся, Флавия получит формальный повод объявить вас уклоняющейся от разбирательства.

— Вы удивительно быстро привыкли говорить о моих отношениях с государством.

— За несколько часов они стали насыщеннее, чем у большинства людей за жизнь.

— Не спорю.

Мы собрали документы. Оригиналы оставались в хранилище Кастенов. С собой Эрвин взял только две заверенные родовой печатью копии: таблицу приоритетов и страницу, где эмоциональная склонность исключалась из расчёта. Я задержала руку на папке.

— Если Флавия знает о Старом доме?

— Не должна.

— Вчера она не должна была знать про семь дней.

— Поэтому копии разделим.

— Одна у вас?

— Одна у вас.

Он протянул мне лист. Я спрятала его во внутренний карман плаща.

— А если нас обыщут?

Эрвин посмотрел так, будто сама идея его заинтересовала исключительно как нарушение протокола.

— На официальном разбирательстве главы дома Кастен?

— Я всего четыре дня в Империи. Не знаю, что у вас считается нормальным.

— Это не считается нормальным.

— Уже лучше.

— Но сегодня я бы не стал рассчитывать на норму.

— Ещё лучше.

Мы поднялись из хранилища. В холле задержались возле портрета его родителей. Эрвин сам остановился. Я ничего не сказала. Он долго смотрел на мать и отца.

— Если Флавия подтвердит, что система действует именно так, — произнёс он, — мне придётся пересмотреть почти всё, чему отец учил меня о долге рода.

— Не обязательно всё.

— Он верил в сохранение линии.

— Верить в семью и верить в право государства назначать человеку пару — не одно и то же.

— Для драконьих домов эти вещи веками почти не разделяли.

— Тогда придётся начать.

Он взглянул на меня.

— Вы произносите это легко.

— Нет.

Я подошла ближе.

— Просто у меня нет ваших воспоминаний. Мне легче смотреть на систему со стороны. Но это не означает, что я не понимаю цену.

— Пока мы даже не знаем её.

Почему-то эта фраза запомнилась.

По дороге в столицу мы почти не разговаривали. Усталость наконец догнала меня, но уснуть напротив Эрвина оказалось невозможно не из-за тревоги и даже не из-за предстоящей встречи с Флавией. Из-за поцелуя. Стоило закрыть глаза, как я вспоминала не сам момент близости, а его вопрос. «Уверены?»

Он спросил разрешение даже после того, как я уже согласилась нарушить собственное правило. На фоне всего, что мы узнали об истинности, эта деталь приобрела слишком большой вес. Система веками объясняла людям, что их выбор вторичен. Эрвин, выросший внутри неё, снова и снова возвращал выбор мне.

И я не могла решить, облегчает это сомнения насчёт остатка метки или делает их ещё мучительнее. Если чувства были моими, я уже начала привязываться к человеку, которого знала чуть больше суток. Если не моими… Нет. Вот эту мысль я пока отказывалась заканчивать.

— Вы опять смотрите на запястье, — сказал Эрвин.

Я подняла голову.

— Вы опять наблюдаете.

— Вы сидите напротив.

— Очень удобное оправдание.

Он опустил взгляд к моей руке.

— Вы думаете о вчерашнем?

Я могла уточнить, о какой именно части вчерашнего он говорит. Не стала.

— Да.

— Я тоже.

—И?

— Ничего нового.

— Великолепно.

— Вы предпочли бы, чтобы я за ночь получил ответ на вопрос о природе наших чувств?

— Было бы удобно.

— Вы сами говорили, что удобство опасно.

— Иногда я сама себе мешаю.

Он улыбнулся.

— Тогда предлагаю пока считать фактом только то, что произошло добровольно.

Я взглянула на него.

— Поцелуй?

— Вы сказали «да».

— Вы тоже хотели.

— Да.

— Метка не появилась.

— Да.