Истинность отменяется, дракон!

В ящике номер двенадцать находились родовые карты. Не семейные деревья в привычном виде. Сложные схемы, где каждая фамилия соединялась с десятками тонких линий. Рядом стояли числовые значения и магические обозначения.

— Вот Кастены, — сказал Эрвин.

Я нашла его род. Линия родителей. Дальше — его имя. Рядом с ним несколько пустых колонок.

— Почему пустые?

— Видимо, карта создавалась до моего рождения.

— Но имя есть.

Мы замолчали. Имя было вписано позже. Тем же способом наложения. Я провела пластиной. Под ним появился код. Точно такой же, как на нашей предварительной карточке.

— Вас добавили после рождения, — сказала я.

— И сразу рассчитали будущие сочетания.

— Возможно.

На соседней странице нашлось имя Сольвейг. Одиннадцать лет. Рядом — линия Эсмаров. Соединение с Кастенами. Я почувствовала, как по спине прошёл холод.

— Вот почему наша карточка появилась восемнадцать лет назад.

Эрвин смотрел на схему.

— Кто-то решил, что наши роды должны соединиться.

— Да.

— Но почему именно Сольвейг?

— Это пытаюсь понять.

В показателях было несколько повторяющихся символов. Я стала сопоставлять их с описаниями комиссии.

— Здесь важен не человек.

— Что?

— Смотрите. На каждой паре, которую комиссия считает приоритетной, есть четыре показателя. Стабильность, сила источника, наследуемость и…

Я не смогла прочитать четвёртый термин. Эрвин наклонился.

— Совместимость преобразования.

— Что это значит?

— Для драконов — вероятность, что потомки сохранят полноценную способность к обращению.

Вот оно.

— То есть комиссия действительно занималась наследниками.

— Да.

— Они не искали идеальные пары. Они подбирали роды, которые дадут наиболее сильное следующее поколение.

Эрвин не ответил. Я увидела, как он смотрит на собственное имя. На линию родителей. На меня.

— Получается, мои родители…

— Не спешите.

— Их сочетание тоже должно быть здесь.

Мы нашли. Показатели Рудольфа Кастена и Аделии Норвен были почти идеальными. Рядом стояла пометка: «Высокая вероятность устойчивого наследника мужской линии». Эрвин медленно отвернулся. Я уже знала, кого они имели в виду. Его.

— Эрвин.

— Не надо.

— Хорошо.

Я продолжила работать. Через несколько минут он сам заговорил.

— Значит, меня действительно планировали.

Я не стала притворяться, что не понимаю.

— Как наследника — возможно.

— Мои родители поженились после вмешательства комиссии. Через три года родился я. Дом Кастен получил права Норвенов. Всё совпало.

— И всё равно не доказывает, что ваши родители не любили друг друга.

— Знаю.

Он провёл ладонью по лицу. Впервые за весь день я увидела его по-настоящему уставшим. Не главой рода. Не советником. Не драконом, возле которого люди автоматически освобождают дорогу. Просто мужчиной, который за несколько часов узнал, что самые важные события его семьи могли быть рассчитаны людьми, умершими сотни лет назад.

— Хотите выйти? — спросила я.

— Куда?

— Наверх. В доме наверняка есть комната, где нет документов, разрушающих вашу биографию.

Он тихо усмехнулся.

— Есть.

— Тогда пойдём.

— Нам нужно закончить.

— Документы никуда не уйдут.

— Флавия может действовать быстрее.

— И поэтому нам нужен человек, способный завтра говорить с ней, а не набор раздражённых рефлексов.

Эрвин взглянул на меня.

— Вы сейчас отправляете меня отдыхать?

— На десять минут.

— Это приказ невесты?

— Совет человека, который видит, что вы уже дважды прочитали одну строку и не заметили.

Он взглянул на документ.

— Дважды?

— Трижды, если хотите точности.

— Хорошо.

Мы поднялись наверх. В холле было темно. Эрвин зажёг несколько настенных кристаллов и повёл меня в небольшую комнату с окнами в сад. Здесь чехлов на мебели не было. Два кресла. Низкий стол. Старый книжный шкаф. На стене — ещё один семейный портрет. На этот раз Эрвин был ребёнком.

Лет восьми. Он сидел между родителями и выглядел настолько недовольным необходимостью неподвижно позировать, что я рассмеялась.

— Что?

Я указала на портрет.

— У вас уже тогда было лицо человека, которому художник задолжал объяснение.

Эрвин посмотрел.

— Я хотел уйти.

— Видно.

— Мать обещала, что это займёт полчаса.

—И?

— Четыре часа.

— Предательство, которое невозможно забыть.

Он сел в кресло. Я устроилась напротив. Несколько секунд мы просто смотрели на детский портрет.

— Вы были счастливы? — спросила я.

Эрвин не ответил сразу.

— Да.

— Тогда комиссия этого не отнимет.

— Вы очень уверенно разделяете причины и последствия.

— Потому что иначе можно сойти с ума.

Он взглянул на меня. Я продолжила:

— Если завтра выяснится, что кто-то каким-то образом устроил моё появление в этом мире, это не сделает каждый мой сегодняшний выбор чужим.

— Вы думаете, ваше появление тоже связано с Реестром?

— Не знаю.

— Но допускаете.

— После записи о смерти я допускаю почти всё.

— И вас это не пугает?

Я улыбнулась.

— Конечно пугает.

— Вы редко показываете.

— Вы сегодня уже обвиняли меня в этом.

— Наблюдал.

— Тем хуже.

Он помолчал.

— Чего вы боитесь больше всего?

Вопрос оказался слишком личным. Особенно после того, как несколько часов назад мы договорились не требовать секретов, не связанных с расследованием. Я могла не отвечать. Но почему-то захотела.

— Что прежняя Сольвейг вернётся.

Эрвин нахмурился.

— Объясните.

— Это её тело. Её имя. Её дом. Если она действительно умерла, я не знаю, почему оказалась здесь. А если не умерла окончательно? Если однажды она просто… вернётся?

— И что произойдёт с вами?

— Именно.

Я посмотрела на свои руки.

— Я даже не знаю, существую ли здесь как отдельный человек с точки зрения вашей магии. Реестр увидел тело и сообщил, что Сольвейг мертва. А потом всё равно попытался связать меня с вами.

— Дракон чувствует вас.

— Он чувствовал и тело.

— Не только.

— Мы не знаем.

Эрвин наклонился вперёд.

— Я знаю одну вещь.

— Какую?

— Женщина, с которой я спорил сегодня в Зале, не похожа на пустое место, временно занявшее чужую жизнь.