Страница 39 из 85
Я подняла глаза.
— Очень романтично.
— Я стараюсь.
Улыбнулась, хотя в горле неожиданно стало тесно.
— Спасибо.
— Вы мне поверили?
— Частично.
— Прогресс.
— Не привыкайте.
— Уже поздно.
Фраза повисла между нами. Я взглянула на него. Эрвин, кажется, сам понял, насколько личной она прозвучала. Но не забрал слова обратно.
— Теперь мой вопрос, — сказала я.
— Спрашивайте.
— Вы боитесь, что всё, что чувствуете рядом со мной, создаёт остаток метки?
Его лицо стало серьёзным.
— Да.
Честно. Без попытки сделать ответ красивее.
— Я тоже.
— Поэтому условие о поцелуях?
Я почувствовала тепло в лице.
— В том числе.
— Разумное условие.
— Вы пытались торговаться.
— Я уточнял.
— Конечно.
Он улыбнулся. Потом снова стал серьёзным.
— Но есть проблема.
— Какая?
— Чем больше времени проходит без метки, тем меньше это объяснение меня устраивает.
Я не отвела взгляд.
— Почему?
— Потому что утром рядом с вами я чувствовал магическое требование. Сейчас его нет.
— А что есть?
Эрвин очень медленно ответил:
— Желание.
Вот теперь никаких документов между нами не осталось. Никакого архива. Никакого Совета. Даже расследование отступило на несколько шагов.
— Это опасный ответ, — сказала я.
— Вы спросили.
— Напомните включить в следующий договор право не получать настолько честные ответы.
— Следующего договора не планируется.
— Правильно. Семь дней.
Он смотрел на меня. Я понимала, что должна снова пошутить. Вернуться к хранилищу. К схемам. К любой теме, в которой существовали понятные линии, даты и доказательства. Вместо этого спросила:
— Если метка действительно оставила что-то после себя, как мы узнаем?
— Не знаю.
— Очень полезно.
— Могу придумать уверенный ответ, если вам станет легче.
— Не станет.
— Тогда придётся жить с неопределённостью.
— Ненавижу её.
— Заметил.
Я поднялась.
— Десять минут закончились.
Эрвин тоже встал. Мы оказались рядом. Снова. Но теперь никакой узкий проход не заставлял. Я могла сделать шаг к двери. Он тоже. Никто не сделал.
— Сольвейг.
— Да?
— В договоре запрещены поцелуи.
— Я помню собственные условия.
— Хорошо.
— Почему вы напоминаете?
— Потому что собираюсь спросить разрешение нарушить одно.
Моё сердце совершенно непрофессионально ускорилось.
— Вы ужасный переговорщик.
— Почему?
— Только что сами напомнили мне, что это запрещено.
— Я предпочитаю, чтобы вы знали, на что соглашаетесь.
Вот именно. Опять. Выбор. Он всегда возвращал его мне даже тогда, когда это было неудобно ему самому. Я смотрела на человека, которого утром магия пыталась навязать мне как готовую судьбу. И впервые за день захотела сделать что-то не вопреки этой судьбе и не ради расследования.
Просто потому, что хотела.
— Один раз, — сказала я.
Эрвин не приблизился сразу.
— Уверены?
— Не заставляйте меня передумывать бесконечными проверками.
— Это «да»?
— Да.
Только после этого он коснулся меня. Сначала ладонью щеки. Так осторожно, что этот жест оказался сильнее любой уверенности, которую он демонстрировал перед Советом. Я сама сократила оставшееся расстояние. Поцелуй не был похож на магический удар. Ничего не вспыхнуло. На запястье не появилась метка. Старый дом не содрогнулся от узнавания истинных.
И именно поэтому я почувствовала гораздо больше. Тёплые пальцы Эрвина у виска. Его короткую паузу, когда он дал мне возможность отступить уже после первого прикосновения. Собственное решение не отступать. Поцелуй стал глубже совсем немного, без спешки, и в какой-то момент я перестала анализировать даже это.
Просто позволила себе несколько секунд, в которых не требовалось ничего доказывать. Когда мы отстранились, Эрвин не убрал руку сразу. Я тоже держала пальцы на его плече. Мы молчали. Не потому, что нечего было сказать. Потому что оба думали об одном. Я первой посмотрела на своё запястье.
Чисто. Эрвин заметил. Его ладонь медленно опустилась.
— Ничего.
— Да.
— Это хорошо?
Я взглянула на него.
— Не знаю.
Он почти улыбнулся.
— Теперь звучите как я.
— Не радуйтесь.
Мы снова замолчали. Радость от того, что метка не появилась, смешивалась с гораздо более неприятным вопросом. Она могла не появиться и всё равно влиять. Остаточный отклик. Какая-нибудь магическая связь, которую мы ещё не понимали. Неужели я поцеловала его потому, что хотела сама? Я знала ответ ровно до того момента, пока не начала сомневаться.
Эрвин, похоже, столкнулся с тем же.
— Я хотел этого до того, как спросил, — сказал он.
— Сильное доказательство.
— Никакого другого нет.
— Так и есть.
— Вы жалеете?
Я подумала.
— Нет.
Он посмотрел прямо мне в глаза.
— Я тоже.
Вот и всё. Больше мы не обсуждали. Пока. Потому что любой следующий вопрос завёл бы нас туда, где не существовало ни древнего закона, ни просмотровой пластины, способной показать скрытый слой.
— Идём работать, — сказала я.
— Разумное спасение.
— От чего?
— От второго нарушения договора.
Я резко посмотрела на него. Эрвин уже шёл к двери.
— Вы это специально?
— Что именно?
— Ничего.
Его тихий смех догнал меня на лестнице.
После возвращения в хранилище работать стало одновременно легче и сложнее. Легче, потому что мы перестали делать вид, будто ничего между нами не происходит. Сложнее, потому что теперь я слишком хорошо знала, как звучит его дыхание в нескольких сантиметрах от моего лица. Я решительно занялась схемами.
— Нам нужно понять, что именно считывает Камень.
— Мы уже знаем: совместимость родов.
— Не совсем. «Совместимость» — итог. Мне нужен исходный показатель.
Эрвин сел рядом.
— Зачем?
— Потому что если узнаем, что получает механизм на входе, поймём, чем отличаются исходная истинность и система комиссии.
Я разложила перед собой четыре схемы. Самая древняя описывала «свободный отклик источников». Поздняя — «родовой резонанс». Ещё более поздняя — «приоритетное сочетание». На последней появился отдельный блок, похожий на фильтр.