Страница 21 из 85
Глава 4. Двадцать семь судеб
Глава 4. Двадцать семь судеб
Глава 4. Двадцать семь судеб
Эрвин не попросил Ниссу проверить имя ещё раз. Наверное, потому что проверять было нечего. Рудольф Кастен. Аделия Норвен. Две строки в старой книге выглядели совершенно обыкновенно, если не знать, куда направить просмотровую пластину. Под основным текстом проступал тот же дополнительный слой, который мы уже обнаружили в других записях. Тот же принцип вмешательства, те же едва заметные изменения, которые десятилетиями никто не считал необходимым искать.
Только теперь это была не чужая семья, которую можно было превратить в строку моего списка. Это были родители Эрвина. Он стоял рядом со мной, опустив взгляд на страницу, и впервые с момента нашего знакомства мне стало трудно понять, что происходит у него внутри. В Зале Истинности я видела его удивлённым, раздражённым, настороженным. Видела, как он сомневался в Реестре, защищал меня от Палаты и соглашался с выводами, которые ещё утром счёл бы невозможными. Даже тогда он оставался человеком, привыкшим быстро перестраиваться, если факты требовали изменить мнение.
Сейчас перестраиваться было некуда. Можно изменить отношение к государственному механизму. Гораздо сложнее изменить собственное детство. Нисса медленно убрала просмотровую пластину.
— Эрвин…
— Ещё раз.
Она посмотрела на него.
— Что?
— Проверь запись ещё раз.
Теперь я услышала в его голосе то, чего не замечала прежде. Не приказ. Надежду. Совсем небольшую, почти спрятанную за привычной сдержанностью. Нисса ничего не сказала. Вернула пластину на страницу и очень тщательно провела ею по строке от начала до конца. Затем взяла вторую, меньшую линзу, проверила защитную печать книги и только после этого покачала головой.
— Исправление есть. Оно старое и внесено человеком, который имел официальный доступ к книге.
— Когда?
— Точно не определю. Но не после последней реформы.
— То есть…
— До твоего рождения или примерно в те годы.
Эрвин медленно опустился на стул. Он сделал это так естественно, что я сначала даже не заметила необычности. Потом вспомнила, что за весь день почти не видела его сидящим без какой-нибудь практической причины. Сейчас причина была. Нисса закрыла книгу не полностью, оставив закладку возле строки Кастенов.
— Я принесу семейную карточку.
— Мы уже нашли её, — сказал Эрвин.
— Нашли карточку предварительного определения. Мне нужна послесоюзная ведомость. Там могут быть ссылки на изменения статуса, поздние подтверждения или закрытые приложения.
— Хорошо.
Нисса посмотрела на меня. Я поняла намёк.
— Идите.
Она ушла между шкафами. Я осталась с Эрвином. Несколько секунд мне казалось, что он тоже попросит меня оставить его одного. Не попросил. Я не знала, считать ли это доверием или просто отсутствием сил объяснять ещё что-нибудь. Села напротив. Между нами лежала старая книга.
— Хотите, чтобы я молчала?
Эрвин взглянул на меня.
— Вы умеете?
— Теоретически.
В другой момент он бы улыбнулся. Сейчас только отвёл взгляд к странице.
— Они были истинными.
Я не стала спрашивать, кого он имеет в виду.
— Вы всегда так считали?
— Все так считали.
— Это не совсем ответ.
Он провёл большим пальцем по костяшке указательного, будто только сейчас заметил собственную руку.
— Мои родители прошли определение в двадцать пять лет. В один день.
— Они познакомились на церемонии?
— Нет. Их семьи знали друг друга. Отец видел мать на приёмах, мать знала, кто он. Но близки они не были.
Я слушала. Эрвин говорил медленно, будто доставал воспоминания, которыми никогда прежде не требовалось делиться с посторонним человеком.
— Мать рассказывала, что они совершенно не подходили друг другу по характеру. Отец был слишком серьёзным, она считала его невыносимо правильным. Он говорил, что она сначала высказывала мнение, а потом уже решала, стоило ли его высказывать.
— Мне начинает нравиться ваша мать.
Он всё-таки улыбнулся. Слабо, но я заметила.
— Подозревал.
— И Камень объявил их истинными?
— Да.
— Что было потом?
Эрвин некоторое время смотрел на буквы.
— Они спорили несколько месяцев. Потом поженились.
— По любви?
Мой вопрос мог оказаться слишком прямым. Он, однако, ответил:
— Я никогда не сомневался.
И вот теперь в этих четырёх словах было больше, чем во всех рассказах о безошибочности Реестра.
— Тогда не начинайте сомневаться сейчас.
Эрвин поднял голову.
— Перед нами доказательство вмешательства в их союз.
— Перед нами доказательство вмешательства в запись.
— Вы сами сказали, что изменённая запись могла влиять на Камень.
— Могла.
— Значит, их могли назначить друг другу.
— Могли.
— И вы предлагаете считать это неважным?
— Нет. Я предлагаю не отдавать неизвестному человеку ещё и ту часть жизни ваших родителей, которую он не контролировал.
Он нахмурился.
— Объясните.
Я повернула книгу к себе, хотя смотреть на запись мне уже не требовалось.
— Допустим, кто-то заранее решил, что Рудольф Кастен должен стать истинным Аделии Норвен. Допустим даже, он заставил Реестр показать такой результат. Это объясняет церемонию. Возможно, объясняет первую встречу в новом качестве и то, почему они вообще решили попробовать быть вместе.
— Но?
— Но никакая запись не прожила за них последующие годы.
Эрвин молчал.
— Если они действительно любили друг друга, — продолжила я, — подделка не превращает эту любовь в подделку. Она ставит под сомнение начало. Это страшно, особенно когда на этом начале построена семейная история. Но всё, что произошло потом, принадлежит им.
Он смотрел на меня очень внимательно. Я почувствовала неловкость.
— По крайней мере, я так думаю.
— Вы сейчас защищаете истинность?
— Нет. Ваших родителей.
Эрвин отвёл взгляд. Мне показалось, что именно эта фраза задела его сильнее всего.
— Отец всегда говорил, что Реестр оказался умнее их обоих.
— В каком смысле?
— Они не выбрали бы друг друга сами.
— Может быть.
— Мать спорила с ним. Говорила, что он слишком много приписывает Камню.
— Вот видите. Я определённо начинаю любить эту женщину.
Теперь улыбка появилась быстрее. Эрвин посмотрел на меня уже немного иначе.