Страница 50 из 101
– это осознанные желания, которые, как он ошибочно полагает, сделают его полноценным и успокоят внутренний конфликт.
Но именно глубинная, неосознанная
потребность
требует удовлетворения, и часто именно она составляет ядро драмы.
Теоретик литературы Владимир Пропп называл эту потребность «недостачей» – подразумевая, что протагонисту чего-то не хватает и это нужно обрести (или вернуть).
Лишь когда эта недостача будет восполнена, персонаж станет целостным.
Мы все прячемся за масками.
Маску персонажа можно рассматривать как защитный механизм от подавляемого внутреннего конфликта.
Люди создают образ, который дает им чувство безопасности.
Потребность существует потому, что сознание часто не знает, чего ему не хватает, поскольку зачастую действует как PR-отдел бессознательного.
Многое из того, о чем мы думаем – и думаем о том, чего хотим, – это просто рационализация.
Достойное художественное произведение призвано проверить и разоблачить эту рационализацию внутри персонажа.
На самом деле
все персонажи стремятся не к тому, чтобы стать королями или выиграть в лотерею, а к тому, чтобы обрести целостность.
Но ключ к обретению этой целостности часто от них сокрыт.
Идея потребности, или недостачи, тесно связана с древнегреческим драматическим понятием
«гамартия» (hamartia),
или «изъян».
Филип Пиррип хочет стать джентльменом, чтобы исполнить свое заветное желание – завоевать сердце Эстеллы.
Но в процессе у него развивается изъян – духовная гордыня.
Именно этот изъян ему и нужно преодолеть, чтобы почувствовать себя целостным.
Изъян – это не совсем то же самое, что потребность.
Потребность – это
ответ
на изъян, и часто – его противоположность.
Для Филипа Пиррипа, как и для Короля Лира, изъян – это гордыня, а потребность – смирение.
В своей книге «Внутренний рассказчик» Уилл Сторр называет этот элемент создания характера «священным изъяном».
Мы ищем особый вид изъяна – тот, вокруг которого персонаж построил ядро своей личности и который может ему навредить.
Несколько лет назад мне посчастливилось взять интервью у знаменитого психолога, профессора Джонатана Хайдта. Он сказал мне то, что я никогда не забуду: «Следуйте за священным. Выясните, что люди считают священным, и, присмотревшись, вы обнаружите там буйство иррациональности».
Буйство иррациональности! Это именно то, что мы должны искать в наших персонажах. Чтобы найти то, в чем они иррациональны, нужно спросить, что именно они считают священным. То, что мы почитаем священным, в значительной степени и определяет нас. В этом, я уверен, и кроется секрет постижения сущности персонажа. Когда другие люди думают о нас – когда их спрашивают, какие мы, – наше священное убеждение, вероятно, будет первым, что придет им на ум… Итак, «священный изъян» вымышленного персонажа – это его сломленная часть, которую он сделал священной. [Приложение: «Подход, основанный на "священном изъяне"»]
Или, говоря иначе: «Изъян персонажа – это просто знание, которое еще не усвоено» (Джон Йорк, «Вглубь леса»).
Есть и другой, более современный взгляд на этот вопрос, уходящий корнями в психоанализ.
Он заключается в том, чтобы рассматривать изъян как «рану» – рану, которая породила изъян, который привел к потребности (так сказать).
А вот Чарли Кауфман в своей речи в BAFTA раскрывает собственную
гамартию
:
Бóльшую часть времени я пытаюсь вам понравиться… Это для меня старый способ распоряжаться временем… Этот способ распоряжаться временем закрашивает застарелую рану – и закрашивает ее яркими красками. Это ловкость рук, отвлекающий маневр, поэтому в попытке изменить этот паттерн позвольте мне обнажить рану. Сейчас я вступаю в эту область вслепую, я не знаю, что это за рана, но знаю, что она застарелая. Я знаю, что это дыра в моем существе. Знаю, что она очень болезненная. Я верю, что она непознаваема или, по крайней мере, ее нельзя выразить словами.
Верю, что у вас тоже есть рана. Верю, что она и сугубо ваша, и общая для всех. Верю, что это та часть вас, которую нужно скрывать и защищать, та, вокруг которой приходится отбивать чечетку по пять раз на дню, та, что не покажется другим интересной, если ее раскрыть. Это то, что делает вас слабым и жалким. То, что по-настоящему, неподдельно делает любовь к вам невозможной. Это ваша тайна, даже от самого себя. Но она имеет право на существование.
Из нее рождается ваше искусство, ваша живопись, ваш танец, ваша музыка, ваш философский трактат, ваш сценарий.
Это показывает, как прекрасное повествование во многом зиждется на раскрытии изъяна, потребности, душевной раны, которую мы все храним в себе, – и это касается в равной мере и писателя, и читателя, и вымышленного персонажа.
Обозначив в первом акте цель протагониста, мы со временем узнаем и о его изъяне – или, по крайней мере, получим на него намеки, поскольку он будет проявляться в ходе повествования.
Кстати, этот изъян также может выступать – и часто выступает – в роли антагониста истории. (Антагонисты не обязательно должны быть внешними, как в большинстве детективных и приключенческих историй.)
Изъяны бывают самыми разными. Важно, чтобы в ходе драмы протагонист обнаружил свой изъян и начал с ним бороться.
Итак, подведем итог.
Желание более поверхностно, оно в большей степени продиктовано человеческим эго, чем потребность. Изъян, потребность, недостача или рана, будучи неосознанными, должны быть выведены на поверхность, и персонаж должен с ними столкнуться в ходе повествования, чтобы по-настоящему обрести целостность.
«Невроз – это тайна, о существовании которой вы и не подозреваете», – заметил однажды театральный критик Кеннет Тайнен.
Особенность такого
образа
в том, что люди не осознают, что эта тайна у них есть. Дело не в том, что они сознательно «разыгрывают спектакль».
Это незнание себя усугубляется и поддерживается тем, что главный герой часто преподносит свой изъян как добродетель.
Луиза из фильма Ридли Скотта «Тельма и Луиза» (Thelma & Louise) одержима стремлением все контролировать и маскируется (для самой себя) под сильную и стойкую личность, хотя на самом деле она утратила способность чувствовать. Тельма считает свою детскую непосредственность милой, тогда как на самом деле ее наивность опасна для нее самой.