Страница 86 из 157
Тот вертится, краснеет, хрумкает чипсами и не спорит. На экране вдруг появляется его лицо. Отец от радости свистит, а щёки пацана, поджатые динамовским шарфом, становятся бордовыми: ещё чуть-чуть – и спрячет голову в пакете чипсов.
«Ты, главное, помни, какая твоя любимая команда», – решил пошутить на прощание.
Он играл за «Лесной». Была такая сборная в моём посёлке. Они с грехом пополам призывали одиннадцать лбов из старшеклассников и тех, кому сильно за двадцать. Вечерами пятниц, летними вечерами, наши играли с другими командами района. Мошкара рвалась из леса прямо через футбольное поле к карьеру, огибая ржавый советский зонтик, две скамейки и указатель «Зона отдыха», которую футболисты использовали под турник. Мошкара попадала в глаза, липла на язык, всех бесила. Но ведь «Лесной».
По субботам кто-нибудь из «Лесного» – похмельный, злой, обтираясь зелёной майкой, – топал по полю с газонокосилкой. А другой, посвежее, обмотав майкой голову, полз по периметру, разметку делал.
Я приходила на карьер купаться, да не я одна. Девчонкам нравилось недалеко от поля устроиться на полотенцах. Половина встречалась с футболистами. Интереснее всего было, когда он тебя старше лет на пять.
…И вот он бежит, такой твой, такой серьёзный, – а ты стоишь на бровке, на корявой этой белой краске с навеки залипшей там божьей коровкой, и не знаешь, кричать или нет. Вдруг лучше, когда ты спокойна? Да и мама его пришла зачем-то, случилось, что ли, чего, или заняться ей нечем, стирки нет? Уселась такая на лавочке на той стороне.
Я смотрю игру, представляя,
что
он видит, когда бежит с мячом. Меня? Своих? Чужих? Газон? Мошкару? Каково это: играть в футбол? «Redd's», яблочное девчачье пиво, вот что я вертела в руках в том болении; в пакеты никто бутылки не кутал. Семечки, чипсы я даже не покупала – на нервах не до еды.
После матча надо было по его лицу понять: вот они проиграли, да, – но так ли это плохо? Может, там по таблице в итоге и ничего, а? Когда он хлопал дверью раздевалки и мы, обнявшись, шли к машине, я начинала: «Ну ты же забил, два забил, чего им ещё?». «Саня говорит, футбол – командная игра», – одновременно со стёбом и уважением к Сане. Мужская интонация, женщины так пожурить не умеют (сейчас вспоминаю – и соображаю; тогда думала о другом).
Знаю я этого Саню, в посёлке его окрестили – «кобелирующая личность». Зачем так усложняли фразу, не объясню. Саня вёл секцию футбола в школе – и вечно меня стыдил, что я туда не хожу, не играю.
А я не играю. Я – не командная. Даже с форвардом у нас за шесть лет «команды» не вышло…
Мама звонит:
– Майку нашла. Ну, зелёная, номер одиннадцать.
– Да.
– Чего «да»? Выкинуть?
– Нет.
Мама, наверное, выбросила; очень она на него обижена за ту историю. Больше, чем я. Наверное, хотела с ним пикироваться как тёща с зятем.
А я как узнала, что там ребёнок будет, – отпустила.
Не за что тут больше болеть. Разве что за здоровую дочку.
А потом у меня динамовский шарф появился. Он был болельщик. Верный: турнирные таблицы; куда бьёшь, кривоногий; только мы так можем: три забить и проиграть 2:1; одна жизнь – одна команда. Обрывки застревают во времени.
Ещё был
тот
стадион «Динамо», неудобные сидушки. Дошли мы до мест, он достаёт из сумки шарф и сам мне его наматывает, как-то отечески.
Глаза у него – синие, влюблённые. Грустные, но они у него всегда грустные: рассказал, что мать лежит много лет, что брата убили, что… да в общем, дальше и расспрашивать не будешь.
И вот хочу я уже опуститься на эту сидушку и забросать его вопросами (мужчины любят, когда на свидании их забрасывают глупостями, вроде: а это что? это уже началось, да? а наши в каких майках? – потом, в браке, всё то же самое, но уже – бесит). И тут он – хоба – пристраивает мне на сидушку поролоновый серый «поджопник». Это так меня умилило.
В перерыве мы ели хот-доги и пили кофе. Кофе был плохой, обжёг язык, горчица капала на шарф, но это всё было неважно. Прекрасно даже. Особенно когда он щетину измазал.
Расставались – сказал: «Главное, не забывай, за какую команду болеешь». Я клянусь.
Я к психологу ходила, чтобы выкинуть его – с его бело-голубыми, и синими, синими глазами, – из памяти…
Помню, наши тогда проиграли.
Но мы стояли в метро, и говорили – о нас, не о них, пропуская поезда. Мелькали осторожные «Не прислоняться | Не прислоняться».
Свисток: двое так и остались лежать на поле, один в белой майке, другой – в голубой.
– Не, ну, скажи, какая мразь! – мужик сзади собирал рюкзак, продолжая боление (обучение сына?). – Какая мразь судья!
Муж спустился на ряд ниже, к зенитовским, рассмотреть поле: чего там, травма? Я поднимаюсь по ступеням к выходу – а там…
Стоит мой болельщик.
С щетиной.
С дочкой лет десяти.
Глаза у неё – не синие.
– И что у тебя за шарф?
– Нейтральный, – говорю.
– Но наши всё равно победили.
И такое счастье в глазах. Не от встречи со мной – а от этого «всё равно победили».
Да, конечно, по разнице мячей, по общему итогу – наши победили.
Но в моменте – забили нашим, и наши – проиграли.
И игра была – всё время возле наших ворот, и владел мячом Мостовой с красивой фамилией и светлыми волосами…
– Ты рассуждаешь не как болельщик, – говорит дома муж.
Посыпались сообщения от умников: про интриги в клубах, кто кого купил и кому продался. Что раньше-то было ого-го, а теперь нет этого и в помине.
– Я – за игру. Это же красиво, когда на зелёном поле, а мы в бело-синем, и… Даже Хомич говорил: «Футбол прекрасен сам по себе».
– Я спать, – говорит муж с хрипотцой; он болел и, похоже, заболевает.
Про то турне в Англии в 1945 году писали: «“Динамо” сыграло 19:9». Две победы, две ничьи.
Переигрывать-реваншить наши не захотели. Ещё бы.
По возвращении всю команду на обложке «Огонька» напечатали: в одинаковых костюмах, при галстуках. Рассматриваю лица…
А ещё я нашла, уже ночью, фотку Хомича и Пеле. Закончив карьеру, Хомич стал фотокорреспондентом, до Олимпиады-80 – полтора месяца не дожил. Сердце.
На снимке Пеле улыбается привычно, Хомич – искренне. Я теперь умею и так и сяк, могу отличить.