Страница 39 из 157
Редактировавший тогда журнал «Искусство кино» режиссёр Иван Пырьев, футболом не увлекавшийся, послал всё же сотрудника взять у новой звезды интервью в новогодний номер.
В Англии прибывший туда с «Динамо» Бобров забил шесть голов, но настаивал, что – семь.
Второй мяч, забитый им «Арсеналу», отскочил от металлической сетки ворот в поле – и Сергей Соловьёв тут же добил его до верного, а рефери в тумане гола Боброва не разглядел.
Динамовцы по возвращении в Москву уверяли, что не до такой уж степени нужен им был в турне Севка (как называли они Боброва). Он, по их общему мнению, выпадал из динамовского стиля. Мол, будь у них тогда в строю заболевший инсайд Малявкин, не говоря уж о правом крае Трофимове…
(Приехавший в Англию с травмой Трофимов сыграл одну лишь игру с «Арсеналом», и ту – не целиком.)
Я как-то спросил у Якушина: правда ли, что он называл Боброва «забивалой»? Великий тренер уточнил: «ДОбивалой».
Лучший на все времена, как Якушин для «Динамо», тренер московского «Торпедо» Виктор Маслов, поучая своих игроков, говорил: «На поле надо делать то, что умеешь, – и никогда не делать того, что не умеешь».
Эту сентенцию он подкреплял литературной параллелью: «Вот смотрите, Маяковский пишет “лесенкой”, Есенин – душевно, напевно, а Пушкин может и так, и так, – но это уже Гарринча!».
Когда сразу же после чемпионата мира 1958 года побывавших там специалистов спрашивали, что же представляет из себя Гарринча, они объясняли: «Ну это вроде нашего Трофимова…».
Так вот, Трофимов сказал о Боброве: «Севка – странный человек. Ему пас отдашь, а он тебе мяч назад – никогда. Всё сам…».
В общем, у «Динамо» с Бобровым – как у Андрея Синявского с властью – были эстетические расхождения.
Правда, у самого достойного из динамовских болельщиков – Дмитрия Дмитриевича Шостаковича – к Боброву были и претензии этического порядка.
На стадионе Шостакович держался совсем по-иному, чем где-либо. На футболе он воспринимал людей близкими себе по общему интересу. Хотя именно на Северной трибуне, куда он всегда покупал билеты, не могли не присутствовать, и в значительном количестве, деятели того ведомства, в сотрудничестве с которым он нередко подозревал граждан, особенно стремившихся к тесному с ним общению.
В первом из сочинённых Шостаковичем балетов герои – футболисты. Он и гимн футболу, по выражению его биографа Хентовой, собирался сочинить. Но не сочинил – и радовался маршу, сочинённому композитором Матвеем Блантером, с которым сдружился на почве футбола (они вместе на стадион ходили): «Вот что наш Мотя сочинил!».
В декабре 1957 года Шостакович вкладывает в письмо к другу-музыковеду Гликману вырезку из газеты «Советский спорт» с некрологом Григорию Федотову, огорчённый тем, что о смерти великого футболиста сообщает только сугубо спортивное издание.
После победы бразильцев в чемпионате 1958 года более всего говорили о принёсшей им успех тактической схеме 4-2-4, предполагавшей сдвоенность: двое центральных защитников и двое центральных нападающих.
И никто почему-то не вспомнил, что после появления в атаке ЦДКА Боброва Аркадьев и Якушин строили на этом игру, ничего специально не придумывая, просто исходя из практики своих матчей.
Киевские защитники травмировали, выводя из строя, сначала Федотова, а потом и Боброва. Можно сказать, что после сезона 1946 года Бобров на протяжении девяти сезонов выходил на поле инвалидом – и первую половину сезона, как правило, не играл, а лечился.
Но в 1945-м оба были во всей своей силе; однако Бобров был моложе – и быстрее.
По настоянию Аркадьева Федотов занимал позицию позади Боброва, но, видевший поле, названный Евтушенко в стихах «гением паса», находил безошибочно своими передачами Боброва – и тот уж осуществлял свои знаменитые прорывы («врезался словно финка», как писал о нём в том же стихотворении всё тот же Евтушенко).
Якушин немедленно откликнулся на сдвоенный центр атаки ЦДКА тем, что соединил в защите стоппера Семичастного с полузащитником Леонидом Соловьёвым – вот вам в ответ и сдвоенный центр защиты.
Б
о
льшую часть жизни прожил я неподалёку от стадиона «Динамо». Стадион этот для меня всё детство-отрочество становился местом для одиноких прогулок в те зимние дни, когда на его территории можно было никого и не встретить.
Но каких-то неожиданных встреч с кем-нибудь из мира большого спорта я всегда ждал. Я считал когда-то, что спортсмены и живут – на стадионе, в помещениях за кулисами трибун или под трибунами. Ведь и вправду на Масловке, в нескольких шагах от входа на Малую арену, существовал динамовский дом с жильцами – спортивными знаменитостями. (С некоторыми из них я позднее близко познакомился – и бывал у них в гостях.)
Свою любимую в детстве газету «Советский спорт» я предпочитал читать на прикреплённом к ограде стадиона стенде.
И сколько же фильмов увидел я именно в узком зале кинотеатра «Динамо», встроенном в Южную трибуну! Потолок зала казался ступенчатым, он располагался непосредственно под рядами для зрителей футбола.
Был внутри Южной трибуны и ресторан «Динамо».
Стадион становился для меня в одиноких прогулках пространством для самых смелых мечтаний.
Сочиняя через десятилетия фильм про «невозможного Бескова», мы с Алексеем Габриловичем, режиссёром и болельщиком «Динамо», ежедневно совершали вечерний променад вокруг динамовского стадиона.
Что же произошло – почему не тянет меня больше на стадион времён моих детства, отрочества и замедленного взросления?
Когда еду – очень редко теперь – мимо Западной трибуны, сохранившей прежний облик, и вижу огромные буквы «ДИНАМО», девичье имя некогда главного стадиона моей жизни, – что-то ещё может во мне и всколыхнуться.
Смотрю на трибуну с буквами краем глаза, стараюсь вообразить себе былое небо над Петровским парком – и не видеть сплюснутую подушку крыши, защищающую болельщиков и футбольное поле от непогод.
И вспоминаю сразу песенку из детства: «Но упрямо едет прямо на “Динамо” вся Москва, позабыв о дожде».
Теперь Москве привычнее сидеть перед телевизором – вместимость трибун после перестройки стадиона вдвое меньше. Прежде динамовские трибуны – на пятьдесят пять тысяч зрителей, но мы-то надеялись, что и восемьдесят тысяч они выдержат, когда «Динамо» играет с ЦДКА.
Ветераны – мои сверстники и постарше – глухо роптали, заслышав разговоры о возможном присвоении стадиону второго имени.