Страница 29 из 157
Проснувшись наутро и подключившись к выпуску «Вестей» (ответный матч по нашему телевидению не транслировался), я ощутил себя обманутым. Точнее же, понял, что соль футбольного боления – в крушении веры и, наоборот, в осуществлении несбыточной надежды, в невероятности того, чего не может быть, но что всё-таки произошло. Нас более всего и потрясает на футбольном поле – за кого б мы ни болели, за сильных или слабых, – неправильность увиденного, несправедливость, а верней, необъяснимость, нелогичность исхода, то, как мгновенно и непостижимо – волей случая, а может быть, и нашим требованием невозможного – переворачивается ход игры и некий Карсаков вдруг исполняет то, чего все до единого ждали от Стоичкова. Порядок, класс, гений не предрешают ничего. Или, вернее, предопределяют всё, но не всегда. Нельзя всё время побеждать – потому что не нужно. Иначе бы болельщики больших команд не знали, что такое горе, и сделались вовсе бесчувственными от пресыщения разгромными победами. По-настоящему любить – жалеть – можно лишь уязвимую, убиваемую красоту. Или же ждать вот этой красоты от тех, кто никогда или очень давно её не показывал, – болеть за некрасивых. Уповать на чудо.
Как старый «фирмач» – теперь уж с больше чем тридцатилетним стажем – могу заключить: топить за «Барселону» нелегко. Хотя, наверное, полегче, чем за московское «Динамо». По совести, я вообще не представляю, какими запасами верности, безжалобного стоицизма и всепрощающе-смиренного упорства необходимо обладать, чтобы годами и десятилетиями ждать от команды первого – подумать только – с 1976 года чемпионства, да и просто красивой, победоносной, доминирующей игры. Раз в десять лет оказываться в шаге, в минутах-миллиметрах от трофея – и приниматься ждать сначала. Любить команду не за то, что она есть сейчас, а за то, чем была, и за то, чем должна быть. Тут ведь можно сказать, что легендарно-историческое, изначальное «Динамо» и современная команда похожи друг на друга примерно так же, как античная Эллада на Грецию нашего времени. Величие, оставшееся в безвозвратном прошлом. Однако же надежда не бывает ни большой, ни маленькой, а просто либо ещё есть у человека, либо уже нет. Присуща нам, двуногим, от первых проблесков сознания до могилы, и если чему и равна по своей продолжительности, то не больше, не меньше, чем жизни. Всегда остаётся возможность дождаться того, чего не может быть – ни по каким логическим раскладам, основанным на самом продолжительном в своей горечи опыте. И даже если не дождёшься ни трофеев, ни игры, нельзя будет сказать, что ждал напрасно, ибо радость нам приносят даже не сбывшиеся упования, ибо пока чего-то ждёшь – жизнь твоя не пуста, а полна ожиданием.
Боление – крест. Я даже полагаю, что в применении к болельщицкому культу можно говорить о вере в самом прямом, религиозном смысле – о долготерпении многострадального Иова, о бесконечном ожидании Авраама и жены его Сарры, что забеременела в девяносто лет по запредельно неправдоподобному обетованию Господню. Боль и лёгкость по определению исключают друг друга. Нельзя же болеть понарошку. Об этом знают фаны всех команд – великих и ничтожных, богатых и бедных, столичных и провинциальных, – ибо все они видели свои возлюбленные клубы в самом жалком состоянии – растерянными и беспомощными, безвольными и безразличными, отдавшими все силы и опустошёнными несправедливостью исхода, в утрате былого господства и в кризисе столь затяжном, что он представляется уже единственно возможным состоянием вот этого «днища». Тебе и впрямь блаженно, когда твоя команда убивает красотою всех подряд, когда она равна своей высшей сути, и больно, когда убивают её, когда она на поле мучается, когда от неё остаётся одна только сине-гранатовая или бело-голубая форма и все игроки её кажутся ряжеными. Но любишь ты её от этого не меньше, а больше. Боление – это про неистощимое умение прощать.
Один недурной университетский голкипер вывел «тройную формулу человеческого бытия: невозвратимость, несбыточность, неизбежность», и эта вот набоковская максима вполне приложима и к бытованию болельщицкому: футбол неумолим, как рок, несправедлив, как сама жизнь, и неостановим, как время. Но он и прекрасен, как жизнь, своими исключительными «не»: непредсказуемостью, непрерывностью необъяснимых неожиданностей, неповторимостью мгновения, невероятностью исхода, а главное, своей неисчерпаемостью, ибо даже тот, кто видел на футбольном поле «всё», может остолбенеть перед тем, чего он всё-таки ещё не видел. Значение имеют только стартовые нули на табло. Нет ничего скучней, чем пересматривать вчерашний матч. Нет ничего ненужнее, чем уже завоёванный кубок. Мы смотрим футбол, чтобы жить сиюсекундной, перехлёстывающей через край полнотой вожделения, уныния, отчаяния, торжества, – не тоскуя по прошлому и не гадая о будущем, не жалея о том, что уже потеряли, и не боясь того, что будет завтра. Не слыша истечения собственного времени. Сколько минут от старта ни отмерил бы секундомер, в запасе у нас ещё вечность – до самого финального свистка, как до звонка будильника. Иными словами: пока болеем за «Динамо» ли, за «Барселону ли или за этот самый «Лланвайрпуллгуингиллгогерихуирндробуллллантисилиогогогох», смерти для нас не существует.
В последнее время, смотря футбол по телевизору и ощущая себя спящим наяву, всего на несколько мгновений я задумываюсь: а сколько мне ещё осталось – чемпионатов мира для национальных сборных, финалов Лиги чемпионов и «Эль Классико»? Ведь всё это когда-нибудь закончится. Не вообще, а для меня. А потом забываюсь. Ору утробным, выворачивающим внутренности криком. Становлюсь только тем, что вижу своими глазами. Закрученным в угол или же посланным вразрез мячом. Кончиком бутсы, на котором умещается весь земной шар. Не имеет значения, что будет потом. Сейчас я вижу сон о том, что люблю, и опять не хочу просыпаться.
Дмитрий Брисенко. Без героя, или как я болел и как играл
1
– Ди-ну, – говорит Петя. – Ди-ну. Мы идём от спорткомплекса «Динамо» пешком домой; тут рядом, три минуты ходьбы. На «Динамо» играли в волейбол клуб «Динамо» и какой-то бельгийский клуб.
– Там все люди болели за синеньких, – говорит Петя.
Мы идём. Точнее, я иду, а Петя резво катится на своём беговеле.
– Я тоже хотел, чтобы выиграли «Дину», – говорит Петя. – Но я не кричал.
Люди небольшими группками и компаниями идут к метро, слышно, как кто-то смеётся, вокруг – какое-то предновогоднее веселье… Петя говорит, наконец, довольно громко:
– Ди-ну! Ди-ну!
Вернее, даже кричит.
2