Страница 28 из 157
Обыкновенно этот выбор совершается сразу, вот именно с первого взгляда. Порой передаётся по наследству. Определяется районом или городом, в котором ты родился и живёшь, сословно-классовым происхождением, принадлежностью, скажем, к донецким шахтёрам или же к ЗИЛовским рабочим, провинциальной гордостью, столичной спесью, борьбой за каталонскую, басконскую и бог знает чью ещё независимость, а также нуждой в разрушении своего одиночества, что достигается причастностью к любому фанатскому братству. Ну а чаще всего, полагаю, пацаны начинают болеть просто за победителя – за именитый клуб с канонизированным великим игроком, за «Торпедо» Стрельцова, за «Спартак» Черенкова, за галактический «Реал» с целой россыпью звёзд. Из самого естественного, в общем-то, желания человеческого существа – примкнуть к большинству, вернее же, к господствующей силе. Встречаются, конечно, загадочные чудаки, которые болеют за бедные команды, где побольше местных, безымянных ввиду своей посредственности игроков, за белую форму без особых примет и за тех, кто всё время проигрывает, – и это, на мой взгляд, похоже на сильно растянувшийся во времени порыв дать нищему милостыню или купить кулёк неуродившейся кислой, мелкой смородины у смиренной старухи на полустаночном перроне. А может, я просто не понимаю, что жалость – это тоже любовь.
Культурфилософы и психоаналитики, исследующие феномен игры вообще и футбол как религию в частности, твердят о пресловутой сублимации и вытесненной мужеской агрессии, усматривая в правилах футбола половую символику и выражение животно-первобытных «агональных инстинктов». Естественный отбор, борьба самцов за самку, присущая двуногим потребность первенства и самоутверждения над себе подобными приобретают на футбольном поле форму бескровной состязательности – войны без жертв, но вместе с тем «до полной гибели, всерьёз», да и куда деваться от увечных, костоломных, порой смертельных сшибок как меж самими игроками, так и меж враждебными фанатскими полчищами. Мяч отождествляется с головой игрока – в древних ирландских сагах мы находим сообщения о страшном архаическом обычае играть с отрубленными головами или смешанными с известью мозгами побеждённых врагов. Обутая в бутсу нога рассматривается как символ мужского полового органа, ворота – как женское лоно, забитый гол – как оплодотворение, что, собственно, и отражает оргиастический, в одно дыхание, рёв стадионной толпы. Футбольное боление с этой точки зрения есть не что иное, как подглядывание: сотни тысяч мужчин, заполняющих стадионные чаши по миру, и миллионы, так сказать, пассивных, телевизионных болельщиков неотрывно следят, как голы забивают другие, чтоб причаститься духу силы и победы, воплощённому в одиннадцати игроках, чтоб ощутить свою мужскую состоятельность. Такой взгляд на природу футбольного культа мне лично представляется верным, но совершенно недостаточным – чересчур, что ли, общим или, наоборот, слишком узким. Тут нет объяснения, ни почему я болею, ни почему болею именно за тех, за кого я болею.
Футбол – это грёза. Я много раз ловил себя на ощущении, что, глядя матч по телевизору или с трибуны, практически сплю и вижу кошмарный или сказочный сон, кошмар, способный обернуться сказкой на последних секундах добавленного времени, и думаю, что это ощущение со мною разделяют многие мои единоверцы. Ибо боление, как и игра, есть полное самозабвение. Игра целиком исключает тебя из жизни-действительности. Человек, поглощённый игрой, умирает для мира всех бодрствующих – не причастных к игре. Как и двое влюблённых мертвы для всего человечества.
Я влюбился в цвета. Вскоре после того, как у нашей семьи появился цветной телевизор. Мы видим рай в определённой колористической гамме – как правило, традиционно голубой, – и футболисты каталонской (читай – неземной) «Барселоны», наверное, представились мне воинством архангелов в сине-гранатовых одеждах.
Однажды мой хороший друг сказал: «Болеть за такую команду легко». Упрекнул меня в том, что сейчас зовётся «глорихантерством». В своё оправдание могу заявить: на момент своего безоглядного и бесповоротного выбора я ничего не знал ни об истории, ни о трофеях, ни даже, в общем-то, о силе игроков круиффовской «дрим тим», не говоря уже о каталонской борьбе за независимость и вечном противостоянии с королевским Мадридом.
Ребёнок – а мне о ту пору исполнилось одиннадцать лет, – это прежде всего инстинктивный эстет, существо с поэтическим восприятием мира: он реагирует вот именно на форму, на очертания и краски. Ему неинтересны рекорды, измеряемые секундами и сантиметрами, миллионами тонн или долларов, ему важно не сколько добыто клубом чемпионских «чашек» и даже не сколько «сегодня» забито голов, а только как они забиты и в какие цвета был при этом окрашен восторг.
А во-вторых, моё боление за «Барселону» началось с её поражения – при совершеннейшей моей и всеобщей уверенности, что эти вот, в сине-гранатовом, никак не могут проиграть. Неотвратимость их победы чувствовалась в воздухе, как напряжение под линией электропередачи; Субисаррета, Куман, Гвардиола, Стоичков излучали вот эту уверенность, ступив на газон «Лужников» с властительной невозмутимостью природных царей, господская свобода сквозила в каждом их движении, в каждом прикосновении к мячу, будто даже ленивом в своей неуловимости, – а против них была сырая, молодая, с дрожащими поджилками команда ЦСКА, попасть на «Барсу» для которой было как на другую планету. Ничья в «Лужниках» и поражение на «Ноу Камп». ЦСКА прошёл дальше.