Страница 27 из 157
– А знаете, я вашему «Динамо» завидую. Вот если бы меня так любили!..
Сергей Самсонов. Эмблема любви
С чего всё началось? Откуда вообще берётся и как развивается у человека вот эта болезнь, когда кровь меняет свой цвет на бело-голубой или красно-зелёный, а сердце обнаруживает свойство попадать в совместный ритм с другими, обыкновенно разделёнными сердцами, тем чаще принимаясь биться, чем ближе мяч оказывается к своим или чужим воротам?
Сама очевидность говорит, что «боление» одного корня с «болью», да и в слове «футбол» русскому уху слышится всё та же «боль». Любовь – это тоже, между прочим, болезнь, психическое отклонение, ничем не объяснимое, беспричинное чувство, ведь любят же – нипочему, ни за что – и «козлов». Любят серые избы нищей России, любят отчизну не в её победе и сиянии славы, а в её поругании и унижении. Остаются верны своей вечно проигрывающей, обречённой команде, само название которой – второе имя неудачи, неигры, необратимого и бесконечного падения в ничтожество или же прозябания на самом дне. Костерят на чём свет игроков, кривоногих, тупых, дармоедов, не знающих ни чести, ни стыда перед эмблемой у себя на груди, проклинают бездарного тренера, руководство, судью со строчной и Судью с прописной, испытывают совершенное опустошение неделя за неделей, год за годом – и смиряются с собственным выбором: быть с этой командой, болеть за «вот этот позор». Московское «Динамо». «Байер Неверкузен». А на что – изначально, по месту рождения – было надеяться болельщикам камышинского, прости господи, «Текстильщика»? Хихонского «Спортинга»? И, наконец, любительского клуба с таким чудным названием, как «Лланвайрпуллгуингиллгогерихуирндробуллллантисилиогогогох», из Лиги Западного побережья Северного Уэльса? Команды, существующей уже не по ту сторону надежды, а по ту сторону произносимости?
Итак, с чего же у меня всё началось? Не помню номер года, но мне было шесть или семь, а стало быть, дело происходило в разгар восьмидесятых, когда ещё существовал и проводился по системе «весна – осень» чемпионат СССР. Был один из тех тёмных, пустых, как бы заведомо пропащих дней, когда во всём мире не остаётся ничего, кроме отвесного падения и шума дождевой воды, всё движется будто само по себе, без твоей на то воли, и возникает странное, в одно и то же время тягостное и зачаровывающее ощущение бессмысленности жизни, её нереальности и пустоты, когда не знаешь, что с собою делать, и ничего с собою делать и не хочешь.
Я включил телевизор. На выпуклом чёрно-белом экране играли «Спартак» и «Торпедо» – естественно, под тем же безостановочным дождём, накрывшим всю Москву и Московскую область, на безобразном, ископыченном, словно колхозный выгон, поле, где мокрый дёрн при яростных подкатах летел клочьями, а вратари, бросаясь за мячом, обрушивались в настоящие грязевые болота.
Ненастье предопределяло скорости и характер игры: мяч то и дело застревал в многочисленных лужах и вообще на каждом и любом участке заливного поля, соскальзывал с кончиков бутс и прилипал к газону, как приклеенный, принадлежал не тем, кто тщился укротить его, а, в общем-то, земле, трясине, которая как будто бы высасывала из игроков все силы; пасы на ход, забросы за спину и разрезающие передачи ни у кого не получались, все идеи атак погибали в зародыше, не разбивались об оборонительные построения противной стороны, а именно что увязали в скучно-неумолимой действительности. Вдобавок к этому сквозь чёрно-белый фильтр экрана было почти неразличимо, кто есть кто, где, собственно, «спартаковцы», а где «торпедовцы»: обе команды вышли в схожих униформах – тёмный верх, светлый низ.
В какой-то момент мне представилось, что все эти промокшие насквозь и ставшие похожими до капли люди, называемые футболистами, вместе с их надрывающимися у бровки тренерами и свистящими судьями истязают себя совершенно бессмысленным делом, что нет ничего глупей и нелепее, чем двигать мяч ногами по серой и холодной заливной пустыне под таким же холодным и серым, как будто провисшим под собственной тяжестью небом, стелиться в подкатах, запаленно дышать, преодолевать плотность воздуха как плотность воды, вычерпывать друг друга и себя до дна, – только ради того, чтобы однажды поразить ворота и переполниться секундным торжеством.
Но что-то всё-таки со мной произошло. Меня заворожила пропасть между тем, по совести сказать, убогим зрелищем, которое я наблюдал, и тем футболом, каким он задуман на небесах. Я будто уже откуда-то знал или, если угодно, провидел, каким он должен быть – во всей силе своей красоты, во всей своей безукоризненно-строгой, кристальной, эфемерной геометрии, в способности большого игрока существовать и двигать мяч по законам иного, неведомого измерения, в способности целой команды достигнуть тех пределов бессловесного, мгновенного взаимопонимания, когда задуманное превращается в физическую явь и можно говорить о полном воплощении замысла – без порчи, без утечки.
Вот только сопереживать абстрактной красоте, не просто понимать ее, но и любить едва ли возможно. Всё равно что болеть за ничью – на том основании, что обе команды на поле старались красоту творить. Нет ничего страшнее – некрасивее – враждебной тебе красоты, уж коли на то пошло. Мне нужно было выбрать сторону – своих, и если в условиях настоящей войны, будь то уличный клич «Наших бьют!» или «Внимание, говорит Москва! Сегодня в четыре часа утра…», необходимость выбора мгновенно заменяется безвыборной необходимостью, то на футбольном поле битвы руководишься не инстинктом самосохранения, не чувством первобытного племенного родства, а неким, что ли, подсознательным импульсом, велением сердца, сколь непререкаемым, столь и непонятным тебе самому.