Страница 24 из 157
Играть с уругвайцами наша сборная должна была 14 июня в полдень по Мексике, и, стало быть, в девять или в десять вечера – сейчас уже не помню, какая тогда была разница во времени, – по Москве. В тот день с утра была страшная духота, а после обеда на наше тихое дачное пространство наползла с юго-запада брюхатая сине-жёлтая туча. Мы были на озере и поспешили выскочить из воды, однако до дома доехать не успели, как началось светопреставление. Прятаться было негде, мы мчались наперегонки с ветром и дождём, и когда проезжали мимо чёрной водокачки на пересечении Бисеровского шоссе и одной из Садовых улиц возле товарищества слепых, золотая кривая молния ударила в трансформатор. Меня пронзило током, ударило электричеством от старенького велосипеда, от воздуха, воды, я потерял на мгновение сознание, а потом закрутил изо всех сил педали, забыв о том, что делать, если тебя застигнет гроза, и я помню своей поднявшейся над землёю душой, как всю дорогу, не соблюдая никакой очерёдности, разноцветные молнии лупили в высокие деревья, в зеркало воды, громоотводы, антенны, крыши, машины, две разрушенные церкви, в старенький паровоз, так что тьма не наступала ни на секунду.
Повреждённый трансформатор обещали починить через три дня. В дачных домиках зажгли свечи и керосиновые лампы, и стало понятно, что никакого футбола нам сегодня не видать. Зелёная улица приуныла, однако вечером на территорию товарищества въехал армейский грузовик, и свет через сорок минут включился. Военные коротко козырнули дядюшке и уехали, а на другом конце земного шара на поле вышли футболисты в красных и в голубых футболках. Солнце стояло прямо над их головами, и фигурки игроков на поле почти не отбрасывали тени.
Это была их четвёртая игра на турнире, и с самого начала она не задалась. На маленьком мутном экране «Рекорда» было видно, что наши нападающие вязнут в уругвайской обороне, и ничего из того, что получалось в других матчах, не удавалось теперь. Мы упускали выигрышные моменты и не забивали, Кавазашвили пару раз вытащил мёртвые мячи, но большей частью скучал у ворот, и в целом футбол был тяжёлый, муторный, какой-то
несоветский
.
В перерыве после первого тайма мужики вышли курить. Закатилось долгое июньское солнце, после дождя воздух был звенящим и сырым, запах озона уже выветрился, но грозовая свежесть ещё осталась. Все грустно молчали, и только мой офицер ракетных войск, который редко комментировал то, что происходит на поле, вдруг взорвался:
– Где сборная СССР? Я не вижу нашу сборную. Я вижу ЦСКА, «Динамо», «Спартак», и каждый играет за себя. Киев, Москва, Тбилиси, опять Москва, а где СССР?
Он выкрикнул это с такой болью и отчаянием, точно был пифией – и прозревал, что на этом поле происходит ужасное, что потом отзовётся в огромной стране. Впрочем, не буду спорить: может быть, теперь мне это всё так вспоминается, а тогда было просто скучно, и хотелось, чтобы игра скорее закончилась. Хотя – вот чего я точно не помню и до сих не могу понять – что было бы, если бы матч окончился вничью. Пенальти, переигровка, жребий? Говорили, что последнее, но на что тогда рассчитывали наши футболисты? Что им снова улыбнётся удача?
Началось дополнительное время. Тем, кто помнит, что было дальше, рассказывать ничего не надо. А те, кто забыли или не знают, не видели, не слышали, – может, им лучше этого и не знать. На 114-й минуте, когда играть оставалось совсем чуть-чуть, Бышовец получил пас из глубины поля, оторвался от уругвайского защитника и пробил в левый от себя угол. Го-о-о-ол! Как мы орали, как кричали, но – увы! – радость была недолгой: судья взятие ворот не засчитал. Положение вне игры, офсайд.
А потом прошло две или три минуты, и уже на нашей половине поля мяч выкатился за лицевую линию. Защитник поднял руки, наши футболисты остановились, Кавазашвили вышел из ворот, чтобы подхватить мяч и побыстрее ввести его в игру. Однако голландский арбитр то ли ничего не заметил, то ли проигнорировал – и свистка не дал. Уругвайский игрок легко отобрал мяч у нашего защитника, навесил на вратарскую площадку, и нападающий с длинной красивой фамилией Эспарраго переправил его головой в пустые ворота. Голкипер отчаянно бросился за мячом, но не дотянулся, а сволочь судья, который только что не засчитал наш справедливый, наш честный, наш советский гол, указал на середину поля.
Это был шок! Это было оскорбление и преступление в прямом эфире. Я думаю, не только Купавна, но вся огромная страна в ту минуту ахнула и вознегодовала, и сколько ругательств и проклятий обрушилось на голову злосчастного Лоренса Ван-Равенса, который, как думается мне теперь, если и подсуживал в пользу Уругвая, то не потому, что это была капиталистическая страна, а потому – что маленькая. Как и Голландия. А может быть, мяч и не пересёк лицевую линию, и были не правы наши защитник и вратарь… Во всяком случае, много лет спустя, комментируя запись той игры, восьмидесятилетний Анзор Кавазашвили сказал, что не уверен теперь, выкатился мяч за поле или нет. Однако тогда все мы верили, что он ушёл, а если бы кто в этом усомнился, его объявили бы врагом народа.
Советская делегация заявила официальный протест, и Купавна надеялась, что ФИФА пересмотрит решение нечестного арбитра, – но кто и когда нас слушал? Всё было понятно без слов, а я получил ещё один урок политграмоты: с нами поступили несправедливо, потому что мы лучшие в мире, и за это нам мстят и гадят, где только могут. Так думали все, и только мой отец, когда я горько пожаловался ему на нечестный гол, поднял на меня глаза и сухо сказал:
– Судья прав.
Я опешил. От кого угодно, но только не от своего папы, убеждённого коммуниста, я мог ожидать услышать такое.
– Судья прав всегда.
Он помолчал и добавил:
– Забивать надо было. Раньше забивать, а не валить на судью! Никогда не ищи виноватых, сын, даже если они действительно есть. Надо быть сильным самому, а не рассчитывать на слабость другого.
Поражение нашей сборной странно на меня подействовало. Наутро я облился холодной водой и побежал на озеро. Бежать было тяжело, скоро я стал задыхаться, – но всё равно бежал, и мне казалось, что своим бегом я помогаю не себе, но своей команде. Я правда в это верил тогда.
Справедливости ради, моей решимости хватило максимум на неделю, и вскоре я опять стал дрыхнуть до десяти утра, но тем не менее эта неделя в моей жизни – была.