Страница 68 из 76
Глава 15
Русские так неудачно начав сражение с Европой, быстро разобрались в принципах современной войны и уже не они, а румынские немецкие, французские и финские дивизии отступают по всему фронту. Красная Армия вернула себе Крым и захваченные области Кавказа, сбросив Вермахт в Русское море, остановившись на зиму на линии реки Днепр, которую будет непросто перейти ввиду высокого берега и мощных укреплений.
Но мы верим русскому солдату также, как и в день 22 июня 1941 года, и уверены, что победа будет за ними.
Нью-Йорк Геральд. трибун. 29 сентября 1943 года
Примерно в это же время группа авиационных инженеров уже практически решала весьма серьёзный вопрос, как обеспечить доставку груза «света и тепла» в Германию. Самому мощному бомбардировщику СССР Пе-8 (ТБ-7) немного не хватало дальности при загрузке пятитонной бомбы, и если при вылетах на близкое расстояние вес боеприпаса компенсировали меньшей топливной загрузкой, то при полёте на максимальное расстояние, приходилось брать практически полные баки, а тогда бомба Шторм-5 не влезала по весу.
Самым перспективным решением выглядела замена двигателей АМ35А мощностью 1300 лошадиных сил на М82ФН мощностью 1850 сил, и соответственно укрепление шасси и крыльев, что решало почти все вопросы.
Три Пе-8 передали на Московский авиационный завод, и переставив моторы стали облётывать машину получившую индекс Пе-8 У, что означало «Ударный» так как теперь он брал на борт все восемь тонн и мог забраться на двенадцать тысяч метров, что делало его неуязвимым для любой ПВО того времени.
Три бомбардировщика, тяжко разбежавшись по длинной взлётной полосе, словно перекормленные пеликаны, с трудом оторвались от земли и легли на курс, сразу заняв высотный горизонт.
Погода стояла исключительно ясная, и наблюдатели конечно заметили тройку огромных машин, вылетевших в сторону Германии, но сделать ровным счётом не могли ничего. Высотный истребитель Focke-Wulf Ta-152, ещё не появился на свет, а остальные едва-едва забирались на семь — восемь тысяч метров.
Несмотря на ожидаемый эффект, бомбардировщики не стали ронять свой груз на Берлин. Медийного шума много, а военного смысла почти ноль, поэтому для удара был выбран комбинат Leunawerke в городе Лойна земля Саксония-Анхальт. Крупнейший химический завод в Германии и в Европе, и один из крупнейших заводов в мире, представлял собой практически идеальную цель. Площадью около десяти квадратных километров, наполненный ценнейшим оборудованием и производящий огромное количество военных материалов.
Каждый самолёт нёс в себе по четыре бомбы Шторм-2 и когда бомболюки раскрылись, из них вывалились толстые удлинённые тела, сразу раскрывшие парашютную систему, и устремились вниз.
Операторы, сидевшие в отсеке хвостового стрелка каждого из самолётов, со стационарно установленной камерой, включили съёмку не дожидаясь взрыва, и только успели скорректировать фокус и кадр, как бомбы, рухнули в переплетение труб и химических колонн, а через секунду, завод затопила волна яростного огня.
Оператор лихорадочно менял кассеты, одну за другой, и всё снимал и снимал, пока дымка не скрыла завод, и только когда щёлкнул стопор, отмечая конец плёнки, устало отвалился на спинку сидения, глядя куда-то в пустоту, а перед глазами всё стояла картина апокалипсиса, устроенного всего двенадцатью бомбами.
Результаты налёта, рассматривались на Совете Обороны, с демонстрацией уже смонтированного фильма, снятого сразу с трёх бомбардировщиков, и кадры того, во что превратился большой и важнейший для промышленности завод, немало впечатлили всех. Да, о серьёзном воздействии новых боеприпасов знали все присутствующие, но что там враньё, а что правда, бог весть. А тут кино, на котором ясно видно море огня на месте завода, и понятно, что ничего осмысленное и работающее в таком пламени сохранится не имело шансов.
Фильм закончился довольно буднично. Пламя ещё несколько секунд полыхало на экране, затем плёнка задрожала, изображение исчезло, и на белом полотне остался только прямоугольник света от проектора. Дежурный офицер, стоявший у стены, включил верхний свет, кто-то задвинул штору перед аппаратом, а присутствующие ещё некоторое время молчали, рассматривая уже не экран, а лежавшую на столе большую карту Германии, словно увиденное требовало немного времени, чтобы из эффектного зрелища превратиться в совершенно конкретный военный инструмент.
Сталин сидел ближе всех к экрану, держа в пальцах незажжённую трубку, и только когда помощник снял катушку и утащил проектор, стоявший на столике с колёсами, повернулся к Голованову.
— Сколько самолётов вы ещё можете подготовить для таких вылетов, если не считать эти три, которые уже показали, что способны туда добраться и вернуться обратно?
Командующий авиацией дальнего действия подвинул к себе папку, хотя цифры явно помнил и без неё, после чего некоторое время отвечал обстоятельно, разделяя существующие машины, проходившие переделку и те, которые ещё только можно было поставить на завод. Быстро получить десятки новых тяжёлых бомбардировщиков не получалось при всём желании, однако десяток машин можно было привести к одному стандарту сравнительно скоро, а при выборе целей никто и не собирался превращать их в замену обычной дальней авиации.
— То есть пока у нас получится не воздушная армия, но хороший тяжёлый молоток, которым можно бить туда, где обычным молотком придётся работать долго, — подвёл итог Жуков, ещё раз посмотрев на карту. — Тогда и вопрос должен стоять не о количестве вылетов, а о том, что именно стоит каждого такого вылета.
Щербаков, приглашённый на заседание именно из-за политической стороны первого глубокого удара, до этого почти не вмешивался, однако теперь наклонился над столом и указал карандашом на Берлин.
— С военной точки зрения вы, конечно, правы, товарищ Жуков, но недооценивать сам факт удара по столице Германии я тоже не стал бы. После всего, что они сделали с Москвой, Ленинградом, Сталинградом и нашими городами, несколько таких бомб над Берлином дадут эффект, который далеко выйдет за пределы разрушенных кварталов. Немец должен увидеть, что война пришла к нему домой, причём уже не английская, а русская.
Сталин некоторое время молчал, поворачивая трубку между пальцами, а затем посмотрел сначала на Щербакова, потом на Голованова.