Страница 57 из 79
— Это он меня переодел? – спрашиваю, потому что, когда вставал в ванную, обнаружил на себе чистые трусы и домашние шорты.
— Да. Хотя я, признаться честно, твой голый зад тоже видела.
— Чего?
— Тут была, когда скорая приезжала, они укол ставили.
Внезапно чувствую, что краснею, и оскорбленно ворчу:
— Я думал, ты – приличный человек. А ты.. воспользовалась моей слабостью, чтобы подсматривать.
— Я не подсматривала! – прижав ладонь к груди, произносит патетично. – Я любовалась!
Пока я трясусь от беззвучного хохота, Чернышевская поднимает руки и, растопырив пальцы, рисует в воздухе два округлых силуэта:
— Хорошая такая крепкая попка.
— Даня, – выстанываю через смех, – прекрати.
— Что? У меня, наконец-то, получилось тебя смутить? – спрашивает, наслаждаясь собственным триумфом.
Закрывшись руками, ржу в ладони. Сумасшедшая птичка, как мне нравится, когда она такая.
Потом говорю:
— Вызов принят, Дань.
— Какой еще вызов? – уточняет с подозрением.
— Ты меня смутила, теперь моя очередь.
— Ой, Капралов, это у тебя отлично получается, можешь не демонстрировать!
Дания возится, будто собирается встать, но я крепко ее обнимаю, прижимая к своей груди. На мне нет футболки, я так остро ее чувствую. Если бы не этот спортивный костюм птички..
— Так ты говоришь, – тяну, зарываясь носом в ее светлый хвост, разметавшийся по подушке, – что Коля в кофейне?
— Угу.
— Значит, мы одни тут до конца его смены?
— Рус, – Даня пытается звучать строго, но я слышу изменения в голосе и в дыхании, – ты больной, а все туда же.
— Ну, может, не так уж сильно я и болею, – подмигиваю с ухмылкой.
На что она закатывает глаза и качает головой.
А я, помолчав, произношу серьезно:
— Ты кое-что видела, птичка. Придется и тебе что-нибудь показать.
— Что?
— Шрамы. Покажи мне.
Даня вскидывает на меня странный взгляд. Не ожидала, что я об этом попрошу, но не боится так, как в первый раз. Жду, не тороплю ее. Она как будто прикидывает что-то у себя в голове, размышляет, стекленеет взглядом.
Потом, наконец решившись, просит:
— Отвернись.
— Дань..
— Отвернись, я скажу, когда можно.
Послушно поворачиваю голову в сторону и закрываю глаза. Слушаю, как Чернышевская шуршит одеялом и собственной одеждой. А потом вдруг поднимается и, перекинув через меня ногу, садится верхом.
Не дожидаясь разрешения, резко распахиваю веки и дышать перестаю. В белой майке и белых хлопковых трусиках сидит на мне, рассчитывая, видимо, что я настолько сильно болен, что буду вести себя сдержанно. Только у меня кровь за секунду вскипает, готов поспорить, моя температура тела сейчас гораздо выше сорока градусов. Уже пора вызывать скорую?
Дания отводит правую ногу чуть в сторону и взглядом показывает, куда смотреть.
На внутренней стороне бедра четыре длинные отметины. Так же неровно зажили, как и на руке.
Тяжело сглатывая, гипнотизирую их взглядом. Потом протягиваю руку и бережно отсчитываю их большим пальцем: раз, два, три, четыре. На каждом она слегка вздрагивает. Подняв на нее глаза, вижу, что Даня следит за каждым моим движением. Я накрываю шрамы ладонью.
Говорю осипшим голосом:
— Спасибо. Что доверилась. Они часть тебя, и их я тоже буду любить. Но новых быть не должно.
— Не будет, – отвечает едва слышно.
Сама дышит поверхностно через распахнутые губы, моя рука слишком близко к ее белью, мы оба это понимаем.
Продолжая смотреть ей в глаза, я выпрямляю пальцы, и два из них проходят по касательной там, где не должны. Или наоборот?
— Что ты чувствуешь? – зачем-то спрашиваю.
— Как на крутом вираже американских горок, – отвечает Чернышевская тихо.
— Страшно?
— Больше волнительно. И горячо. Тут, – она прикладывает ладонь к солнечному сплетению, а потом опускает ее ниже, – и вот тут.
— Даня-а-а-а, – тяну, почти задыхаясь, – скажи мне, я похож на джентльмена?
Она отрицательно качает головой. А потом касается прямыми пальцами лба и медленно отводит руку в сторону, глядя мне в глаза. Отдает честь.