Страница 56 из 79
— Ну не голый, конечно. Без футболки, в расстегнутой толстовке. К тому же мокрой. Ося на тебя свою надел, а куртку мы не нашли, уж извини.
Я откидываюсь на подушку, затылком прочесывая стену. Пипец. Вот это я урод.
Дания смеется, и я понимаю, что последнее сказал вслух. Сообщает:
— Есть немного. Но тебе даже повезло, что ты заболел, все сильно за тебя перепугались. Ты бредил и метался, сердце за тебя разрывалось, – улыбка исчезает с ее лица, – так стонал и кашлял.. Я тебе ингаляции делала. Вообще-то их не очень хорошо лежа и во сне, но я подумала, что лучше так, чем никак. Вроде бы помогает, кстати.
Я сажусь ровнее, смотрю на нее исподлобья. Помедлив, тянусь вперед и накрываю рукой ее ладонь. Говорю:
— Спасибо. И прости меня.
— И ты меня. Я неправильно сделала, что не смогла тогда сказать маме.
Мотнув головой, хочу спорить:
— Это глупо, ты вообще не обязана.
— Руслан, так ничего не получится. Я много думала, пока тут сидела..
Подтянувшись, подбираюсь ближе к ней, спрашиваю:
— Что надумала?
— Я хочу честной быть с собой и с тобой. И чтобы ты перестал меня отталкивать.
Не совсем понимая, о чем Даня говорит, тем не менее киваю. Я уже чувствую ее запах, он дурманит слегка, я так много себе придумал, что мне казалось, она уже никогда не будет вот так сидеть рядом со мной.
Спрашиваю:
— Что ты маме сказала?
— Все, как есть. Ты много пропустил. Она сюда уже приезжала.
— Сюда? – произношу глухо, опешив.
— Ага. Они с Николаем долго говорили на кухне. Мне хотелось подслушать, но я не стала, сидела тут, – кивает на кресло.
Вообще-то оно из другой комнаты, мне казалось, не должно пролезть в дверной проем. Но, видимо, иногда на первый взгляд невозможные вещи все же могут происходить.
— А потом мама тоже зашла, а ты, – Чернышевская сбивается, смутившись, розовеет, – ты меня звал. Во сне. Мне кажется, это ее растрогало. Так что, когда я сегодня уходила, мама готовила тесто для булочек. Для тебя. Завтра привезу.
Снова откидываюсь на спину и закрываю лицо ладонями. Я точно еще в лабиринтах лживого Белого кролика. Так не бывает.
Даня как будто расценивает мою реакцию по-своему, произносит так, словно извиняется:
— Она просто кондитер. В любой непонятной ситуации делает сладости. Это для нее и «извини», и «люблю», и «желаю выздоровления».
Я убираю руки от лица:
— Я могу тебя заразить?
— Вряд ли. Это не вирус.
— Тогда иди сюда. Пожалуйста.
Птичка вытягивается рядом со мной, обнимает за шею. Смотрит мне в глаза строго и говорит:
— Я в тебя влюбилась, Капралов. И хочу быть с тобой по-настоящему. Не потому, что ты меня спас, или потому, что мне нужна твоя помощь. Мне нужен ты.
Мое и без того больное горло спазмом пережимает. Смотрю на нее и не верю. Глаза предательски слезятся, боюсь, что могу заплакать. Никакой я не волчонок, я – щенок подзаборный. На поводок хочу и с ней всю жизнь провести, пока кормит и любит, пока позволяет спать в ногах и тыкаться мокрым носом в нежные руки.
Опускаю веки и чувствую, что все-таки одна горячая слеза выскальзывает из глаза и, преодолев спринтерскую дистанцию по щеке, впитывается в подушку.
Говорю тихо и медленно, пробуя непривычные слова на вкус:
— Я тебя люблю. Прости меня.
Дания накрывает губами соленую дорожку на моей коже, а потом шепчет:
— Все будет хорошо. И я тебя тоже.
Прижимаю ее к себе изо всех сил, как будто хочу вплавить в свое тело. Чудовищной силы эмоции заставляют меня почти оглохнуть, я как будто снова из реальности вываливаюсь. Только за нее держусь.
— Капралов, ты мне ребра сломаешь, – смеется она мне на ухо, и только тут я заставляю себя ослабить хватку.
Какое-то время просто валяемся, гладим друг друга очень осторожно, как будто боимся спугнуть ту честность, которая наконец между нами возникла.
Чернышевская рассказывает, как искала меня, как ревновала и злилась на Илону, как парни потом тащили меня домой, как Коля опешил, открыв дверь. Говорит, что Олег приезжал вчера вечером, но я, конечно, ничего этого не помню, был слишком глубоко в кроличьей норе.
Я в свою очередь делюсь тем, как слетел с катушек после того, как мы поругались. Напился один и очень быстро, потому что денег хватило только на дешевый и отвратительно плохой алкоголь. Потом, чтобы догнаться, поехал в «свечку», так мы зовем высотку, которая очень нелепо торчит среди пятиэтажек, там и встретил Быстрову. Честно рассказываю о том, что помню, как ее оттолкнул, но после сразу провалился в забытье.
Даня ощутимо напрягается, но продолжает нежно гладить меня по щеке и сообщает:
— Ничего, все в порядке. Но, честно скажу, если еще хоть раз ты пропадешь, а Илона напишет, что ты с ней..
— Дань, нет, – перебиваю, – не будет такого. Я очень тупо поступил. Просто был очень обижен.
Она улыбается:
— А что делать в следующий раз, когда ты обидишься?
— Не знаю. Разговаривать?
— Хороший вариант.
— Замечательный, – подтверждаю, не сдержав шальной ухмылки.
— Невероятно привлекательный.
— Просто охренительно прекрасный.
С каждым словом двигаемся чуть ближе друг к другу, и свою фразу я договариваю уже ей в губы. И все равно медлю, жду, когда Даня сама сделает этот крохотный оставшийся шаг в миллиметр. И она делает.
Целуемся нежно, чувственно, сначала одними губами. Птичка играется, сбегает поцелуями мне на щеку, заставляет ловить ее, смеется нежно. Потом вдруг проводит языком по моей щеке и сообщает тут же:
— Фу, Рус, щетина.
— Ингаляции мне делала, а побрить не смогла? – хмыкаю и кусаю ее за подбородок.
Даня взвизгивает и снова заливается смехом. Опять все себе забираю, каждый звук и каждую эмоцию. Черт, я такой счастливый сейчас, это кажется просто неприличным.
Но через какое-то время она поднимается, чтобы сходить на кухню и разогреть мне суп. А я иду умыться и избавиться от щетины. У Чернышевской такая нежная кожа, не хочу ее поцарапать.
Слабость во всем теле дикая, голова немного кружится, и мне приходится вести рукой по стене, чтобы откалибровать собственное тело в пространстве.
После приходится вернуться в кровать, потому что Дания замечает, как я побледнел, и приносит тарелку с супом мне в комнату. Собранная такая, деловая, как дома уже тут. Я любуюсь.
После обеда снова просто лежим, переплетая пальцы. Разговариваем обо всем подряд. О детстве, о семьях.
Чернышевская говорит:
— Коля тебя любит, ты теперь даже не пытайся со мной спорить. Ты бы видел, как он тут носился, как с маленьким.