Страница 55 из 79
Глава 26
Руслан
Последнее, что я более или менее четко помню, это как отталкиваю от себя лицо Илоны. Мне чудится, что на моих губах все еще вкус Дани, и если хоть кто-то другой коснется их, то я потеряю это ощущение без возможности даже вспомнить его. Поэтому всей пятерней отпихиваю Ракету, не рассчитывая силу.
И следом попадаю в Зазеркалье.
Здесь темно, глухо, немного беспокойно. Вокруг плотный туман, который вместо кислорода забивает ноздри и льется в легкие.
Здесь я маленький, а мама еще жива. Она, наверное, все же любила меня когда-то. Если бы не любила, то завернула бы в одеяло и выкинула в мусорный бак, как с Олегом сделали.
Здесь я снова голодный. До еды и до чужого тепла.
Здесь я с пацанами на рынке ворую персики. Жесткие, едва сладкие, мохнатые, но мы жрем их за углом, аж давимся.
Здесь участковый воняет перегаром и стреляет сигарету, говорит, скотская жизнь у нас. И у него тоже. Скотская.
Здесь я счастливый все равно. Когда харкаемся во дворе, кто дальше, и я выигрываю. Когда соседка сует пирожок с яблоками, его надкусываешь, и сладкий сок течет в рот. Когда отчим напивается и вдруг приходит домой с велосипедом, он огромный, ноги едва достают до педалей, но мой! Когда контрольную пишешь на «отлично», хотя сам давно уже уверен в том, что дурак непроходимый, и учительница хвалит перед всеми.
Я проваливаюсь в кроличью нору и лечу.
Становится душно, мутит, во рту сухо, а в горле резь какая-то острая.
— Пьяный? – спрашивает кто-то. Кто-то хороший, святой даже.
— В говнину, – отвечают ему.
Мне хочется рассмеяться, но, когда открываю глаза, меня выталкивает из реальности.
Я шел за Белым кроликом, и он меня обманул. Я выпил все скляночки, которые об этом просили, и теперь увеличиваюсь и уменьшаюсь бесконтрольно. Лезу в маленькую дверцу и застреваю.
Тяжелый туман закручивается в легких, дышать тяжело, мне бы к пацанам обратно на нагретую солнцем улицу, просить у прохожих сто рублей, состроив жалобную мордочку.
Кто-то на грудь садится. Может, Сумасшедший Шляпник, может, Червонные король и королева, вместе со всем выводком карт. Хочу попросить, чтобы не давили, вдохнуть не могу, но и рта раскрыть – тоже.
Меня трогают, я не понимаю, это приятно или нет. Разговаривают. На повышенных, потом шепотом.
Открываю глаза и вижу Данию. Значит, все еще в Зазеркалье. Обернется Герцогиней с визгливым младенцем на руках, напугает. Прикрываю глаза и начинаю трястись от холода. Кости ломит, кожа неприятно чувствительная, и что-то жалит в правую ягодицу. Говорю, чтобы отвалили. Чтобы забирали всю колоду карт и Чеширского кота, но, наверное, не вслух.
.–. .-. .. ... – -.. .. – .. .-.-
Когда я просыпаюсь и сглатываю вязкую слюну, охреневаю от того, насколько это больно. Издаю жалобный стон и пытаюсь выпутаться из одеяла, которое по рукам и ногам спеленало.
— Проснулся? – Чернышевская откладывает книгу на подлокотник кресла, торопливо приближается.
В первую секунду меня охватывает дикая радость, а следом разочарование, я устал бредить, а раз она мне привиделась, значит, я все еще где-то там. Когда Дания прикладывает ладонь к моему лбу, осознаю, что это не сон.
Она говорит:
— Температуры нет, хотя по тебе сложно сказать, вечно горячий. Попьешь?
Кивнув, неловко сажусь, пока птичка подкладывает мне под спину подушку и вручает кружку с чем-то теплым.
Сообщает деловито:
— Еще не успело остыть. Да ты пей, это ромашка.
Послушно подношу к губам керамический бортик. Делаю несколько глотков, и с каждым боль в горле понемногу успокаивается, из острой превращаясь в фоновую.
Разглядываю Чернышевскую. На ней светло-серый спортивный костюм, носочки длинные идеально-белые, волосы в высоком хвосте. На меня не смотрит, взглядом бегает как-то вокруг, то одеяло мне поправит, то какие-то таблетки на маленьком столике выровняет.
Красивая такая, мне сердце ребра сейчас раскрошит, так торопится к ней.
Я протягиваю Дане пустую кружку, и она забирает, коснувшись моих пальцев. Этот маленький контакт рушит плотину, и меня топит чувством вины.
Наконец открываю рот и тихо спрашиваю:
— Как я тут оказался? Не помню.
Птичка садится на край кровати у меня в ногах и складывает ладони на коленях. Взгляд открытый, без укора, кажется, она на меня не злится. Поясняет:
— Мы тебя привезли. Я, Олег и Ося. На такси. С третьей попытки, и пришлось доплатить водителю.
— Коля в бешенстве?
— Может, будет попозже, но вообще-то он очень испугался.
Понурив голову, смотрю на свои руки. Чувствую себя паршиво. Голова и горло болит, на легкие словно давит что-то. Потом кашляю с таким звуком, как будто собака в подворотне лает, аж смешно.
Даня хмурится, спрашивает:
— Больно?
— Нет, все в порядке. А где Коля? Почему ты не в школе?
— Сегодня суббота, – улыбается нежно.
— Как суббота? – переспрашиваю с неподдельным удивлением, чем вызываю ее тихий, но искренний смех. – А когда.. когда мы виделись последний раз?
— Хочешь спросить, когда мы поругались? В четверг. Потому что я-то тебя потом видела чаще, чем ты меня.
Мне так стыдно, но Чернышевская с таким удовольствием надо мной потешается, что я не могу не улыбнуться в ответ.
Говорю зачем-то:
— У меня же тренировка.
— Капралов, нет у тебя никаких тренировок, ты болеешь. Шаришь? – на последнем слове передразнивает мою интонацию.
— Шарю.
— Николай в кофейне, ваша Олеся, – тут она неодобрительно цокает языком, – встала в позу, сказала, что не будет больше выходить в чужие смены. Даша хотела с тобой остаться, но у нее тоже работа, а я.. свободна.
— Ты на меня не злишься? – наконец решаюсь уточнить.
Дания подтягивает к себе колено, упираясь пяткой в матрас. Смотрит на меня серьезно, но вместе с тем ласково:
— Нет. Я тоже очень волновалась. Ты напился, тебе было плохо. Кстати, можешь попрощаться со своей белой футболкой. А потом поднялась температура, твой дядя скорую вызывал.
— Скорую? Зачем?
Она пожимает плечами:
— Ты горячий, конечно, но сорок градусов даже для тебя слишком.
— Самое худшее в мире похмелье, – бормочу со вздохом.
— Ты промок и замерз. На той.. эм-м-м.. на той квартире лежал раздетый с открытым окном.
Все внутри леденеет так, как будто я не просто у открытого окна, а словно меня в прорубь в январе кинули.
— Раздетый? – когда спрашиваю, губы едва двигаются.
Чернышевская прищуривается, выдерживая паузу, а потом фыркает насмешливо: