Птичка, успевшая улететь

Глава 16

Руслан

Мы медленно и бесцельно бредем по бульвару. Вечера становятся все холоднее, так что я чувствую, как стынут маленькие пальчики Дани в моей руке. Наверное, стоило предложить ей хотя бы кофе где-нибудь попить, а не просто таскаться по улице. И, как ни странно, у меня даже есть на это деньги. Дядя платит мне за работу в кофейне не охренеть какие гонорары, но хотя бы что-то. А когда я перестал бесцельно спускать бабло на алкоголь и другие способы убиться, даже что-то начал откладывать. Случилось это не так давно, но на кофе мне бы хватило, конечно.

Скашиваю взгляд на задумчивую Чернышевскую. Как об этом спрашивают? Был ли я вообще когда-нибудь с девушкой в кафе?

От этих размышлений сам себе кажусь убогим и жалким.

— Расскажи что-нибудь о себе? – вдруг просит Даня.

— Зачем?

Она пожимает плечами:

— Мне интересно.

— В моей жизни не было ничего интересного, птичка.

— Рус. – Чернышевская сжимает свои холодные пальчики на моей ладони. – Я ничего о тебе не знаю. Так наши от.. эм-м-м, наше общение не ждет ничего хорошего. Дай мне хоть что-нибудь. Откуда ты?

Со вздохом называю свой родной город и не встречаю и тени узнавания в ее глазах. Конечно, она о нем не слышала. Я бы и сам предпочел о нем не знать.

Почему-то начинаю раздражаться:

— Не знаю, что еще тебе рассказать. Отца не знаю, воспитывал отчим. Ну, как воспитывал, скорее присутствовал. Мама была.. Они оба погибли, и Коля меня забрал. Вот и вся история.

— Вряд ли это прямо вся история. Но если ты так реагируешь, то лезть я, конечно, не буду.

Дания напускает на себя обиженный и высокомерный вид, чем злит меня еще сильнее.

Не справившись с агрессией, спрашиваю слишком жестко:

— Хочешь зайти куда-нибудь? Холодно.

Это вообще не выглядит как предложение, на которое хочется согласиться, даже я это понимаю. Вот и Чернышевская говорит с сомнением в голосе:

— Мы договаривались просто погулять.

— И что? Стесняешься со мной где-то появляться?

— Рус.. – Даня оглядывается и тянет меня в сторону какой-то скамейки. – Иди сюда.

Нехотя подчиняюсь и позволяю ей усадить себя на лавочку. Сама она встает напротив, между моих разведенных коленей, и принимается ласково гладить меня по голове. Иногда бережно касается лица, иногда спускается на шею. И если сначала я не понимаю, что она делает, то спустя всего минуту уже готов урчать от удовольствия. Утыкаюсь лбом ей в живот и чувствую, как Чернышевская ведет кончиками пальцев от затылка дальше к шее, заползает под ворот куртки, и мне хочется застонать в голос. Как же, блин, приятно!

Она гладит, где-то надавливает, где-то нежничает, и каждым движением как будто приручает. У меня все мышцы от ее прикосновений превращаются в теплую бесполезную субстанцию.

Может, нам вообще не следует разговаривать? Без слов у нас как-то лучше получается..

И она произносит, словно убаюкивает:

— Я знаю, что тебе неприятно говорить о себе, Руслан. Больно, наверное. Если не хочешь, можешь не рассказывать. Я просто хочу быть чуть ближе, поэтому спрашиваю.

Молчу, почти готовый сдаться. А Дания докидывает, особенно ласково ведя пальцами по моей шее:

— У тебя нежная кожа. Не ругайся, это не оскорбление.. Просто не думала, что мой волчонок такой мягкий.

Губы растягивает шальная улыбка, а в груди тугие воронки закручиваются. Если бы были силы, проклинал бы себя за слабость и за то, как растаял просто оттого, что девочка меня погладила. Даже, блин, не ниже плеч. Нормально?

И я говорю:

— Если я расскажу о себе.. тогда и ты должна будешь.

На мгновение руки Дани замирают. Я и сам чуть напрягаюсь, но уже в следующую секунду она продолжает меня нежить.

Потом говорит:

— Справедливо.

— Волчонок? – уточняю запоздало со смешком.

— Да, я.. – По голосу слышу, что Чернышевская смущена. – Иногда так называю тебя в своей голове. Не обижайся.

— От тебя звучит даже мило.

Даня молчит, массирует мою шею, потом снова юркает рукой под ворот куртки, аккуратно обводит позвонки. Я прикрываю глаза и в этой уютной темноте начинаю говорить:

— Ладно, птичка, вот тебе вся история. Родители бухали и никогда за мной не следили. Мне иногда пожрать было нечего, соседи кормили. Тетя Наташа с нашего этажа всегда говорила, что они допьются, так и вышло. Отчим вгретый сел за руль и попал в аварию. Сам умер и двоих с собой утащил, паскуда.

Дания останавливается и убирает руки, а я открываю глаза и сажусь нормально, опираясь на спинку. Смотрю на птичку, которая все еще стоит между моих коленей.

Спрашиваю:

— Надо продолжать?

— Только если ты хочешь.

— Мать отчима очень любила. Больше, чем алкоголь или.. меня. Больная какая-то привязанность была. Она сначала в синюю яму провалилась, а потом повесилась. Недели через три или вроде того. Я пришел домой, а она на крюке от люстры висит.

Слежу за тем, как глаза Дани стекленеют. В конце концов, я никогда не узнаю, сможет ли она вывезти весь мой багаж, если не проверю. Так что я цинично добавляю:

— Там еще такой протокол лютый. Должна приехать скорая и зафиксировать смерть, выписать справку, а потом вызвать специальную службу и участкового. Только вот висельников им нельзя снимать.

Вижу, как грудная клетка Чернышевской несколько раз дергается, когда она рвано вдыхает. Она смотрит на меня и спрашивает:

— Как?..

— Ну как-то так. Мертвые висят, пока живые свои бумажки оформляют. Мало ли, может, она не сама, так что надо полицию ждать.

— И ты все это время?..

— Да, – киваю, – ну там на неотложке парень был молодой, фельдшер. Он меня к соседке отвел. Так что как снимали, это я уже не видел.

Даня, кажется, шокирована. Вообще я эту историю не то чтобы скрываю, с Олегом мы вообще любим поржать над своим неблагополучным детством, соревнуясь в черном юморе. Но своим рассказывать всегда проще. С начитанными куколками я еще своей чернью не делился.

Но Чернышевская меня удивляет. Она садится мне на бедро и, обхватив за шею, крепко обнимает. Прижимается губами к виску и затем горячо и сбивчиво произносит:

— Мне очень жаль, Рус! Ты ничем этого не заслужил. Ужасно, что тебе пришлось пережить такое!

Она жалеет меня, но жалким я себя не чувствую. И это кажется мне странным.

.–. – .. – ..– .–. -.– ..