Страница 69 из 121
Я знала, что этот прием мало что изменит, потому что мои предыдущие походы ко врачам напоминали сеансы разоблачения фокусника-дилетанта. Поэтому я отвечала на вопросы откровенно, но малоэмоциально, как будто бы не у врача сижу, а на встрече с юристом.
«У вас депрессия средней тяжести, как по учебнику, – сказала она, обратившись ко мне. – Амбулаторно мы вам помочь не можем, вы не живете в нашем районе. Мы можем либо вас госпитализировать, либо дать вам список психиатров, к кому вы можете обратиться».
Я затрясла головой: нет, нет, ложиться я не буду, ни в коем случае. Она дала мне листок со именами и номерами телефонов и сказала: «Вот там есть русскоговорящая. Попробуйте».
По дороге домой я решила, что подожду с желанием все закончить. Наконец-то мне сказали, что это я сломалась, а не мир вокруг меня, а значит, можно попробовать починить.
Впервые за долгое время я легла спать с желанием проснуться.
* * *
Вход в офис психиатра был между школой такси, около которой курил скучающий турецкий дед, и окнами похоронного бюро. Реклама за стеклом говорила: «Если начать откладывать на похороны прямо сейчас, то вашим близким не придется об этом беспокоиться». Рядом фотографии счастливых, улыбающихся людей, вложившихся в свое будущее. «Я знаю, что я не одна, что Бернд ждет меня там», – такая была одна из подписей, к фотографии пожилой, ухоженной женщины со взглядом, устремленным мимо объектива.
В приемной сидели и стояли люди, им всем было назначено на одно и то же время. Обладатели талонов сидели на пластмассовых стульях, как победители, а на входе в регистратуру стояли человек пять и вместо того, чтобы ругаться, говорили так, как будто произносят реплики в театре: «я пришел первый»; «а я уже час жду, вы знаете»; «за той девушкой встаньте». Девушкой оказалась женщина, похожая на героиню с фотографии рекламы похоронного бюро. Бернду придется подождать.
Спустя полтора часа меня вызвали в кабинет. Психиатр выглядела как завуч из моей школы: крупная, в строгих очках, серьезная. Я передала ей направление, она внимательно посмотрела в него и спросила: «А от меня вы чего хотите?»
«Не знаю, – ответила я, – наверное, антидепрессантов, чтобы жить хотелось, без поисков смысла».
«И что, думаете, одна волшебная таблетка все исправит?»
Я сказала, что, наверное, все не исправит, но, может быть, даст силы, чтобы помыться с утра.
Наверное, нет смысла ходить к психиатру как к юристу и спокойно описывать свое состояние. Поэтому я разрешила себе выйти из себя.
«Как вы думаете, мне нравится ходить от одного врача к другому, чтобы каждый меня спрашивал, надеюсь ли я на волшебное решение своих проблем или рассказывал мне, что я придумываю? Да, я пойду к терапевту, но жить так, как сейчас, я больше не могу».
Психиатр как будто бы даже заинтересовалась. Как продюсер отвлекается от потока плохих актеров, услышав талантливый монолог.
«Слышу, вы wütend. У вас очень много Wüt фнутри», – сказала врач. Я не знала этого слова, но запомнила, чтобы посмотреть попозже. «Допустим», – сказала я.
«Я понимаю вашу фрустрацию. Ну давайте попробуем. Вот вам рецепт. Приходите через пять недель, посмотрим, полегчало ли вам».
Я пошла к арабскому супермаркету и подумала, что надо понять, чего мне хочется прямо сейчас. Долго гипнотизировала взглядом нектарины, персики, щупала авокадо, в итоге купила персики, йогурт и пахлаву.
Я думала, что испытываю уникальное чувство, для которого нет слова.
Wüt – гнев, ярость, злость.
Один из смертных грехов – гнев. Другой, неназванный, но живущий во мне, – уныние. Раньше с этим ходили в церковь, а теперь я иду к психиатру исповедоваться. Только врачи не отпускают грехи, они выписывают для них рецепты.
* * *
По телевизору я видела, как люди катятся вниз с горы в прозрачном пластиковом шаре, зорбе, заполненном воздухом, и мне ужасно захотелось попробовать. За две недели приема антидепрессантов Саша внутри меня уменьшилась, как кэрролловская Алиса, съевшая пирожок, а прозрачный воздушный шар заполнил мое высокое, гибкое тело до ногтевых пластин.
Я не понимала, сейчас мне должно быть смешно или грустно, следует обидеться или рассмеяться, поэтому выбрала безопасную стратегию молчания. Заводик по производству слез встал. Слезы не катились. Облегчение не наступало. Крошечная Саша теперь была запаяна искусственным серотонином из мутной полиуретановой пленки, и ее было не слышно, не видно.
Берлинское лето никак не заканчивалось. Светлые и короткие ночи казались мне бесконечными, мое юное и упругое тело, набитое булыжниками, слонялось по городу, как по топи, подгибаясь на ходу.
Так прошло три недели. В какой-то июльский день я пошла в парк, сделала несколько кругов, и у меня перехватило дыхание.
Нет никаких смыслов. Мне просто стало чуточку легче дышать.