Страница 68 из 121
Питера стали больше приглашать в ателье посмотреть на чьи-нибудь работы, на выставки и вернисажи, и он просил меня пойти с ним. Для него, начинающего художника в Берлине, это была возможность завязать знакомства, поговорить об искусстве, договориться о новых встречах, но по-берлински, без конкретных дат. Я выполняла скорее декоративную функцию и большую часть времени молчала. Вместо картин и скульптур я рассматривала хозяев мастерских, галеристов и просто случайно попавших туда людей вроде меня и изредка осмеливалась с ними заговорить. Они казались мне свободными и влюбленными в жизнь. Признаться им, что я работаю на скучной и прекарной работе и, тем более, что все это искусство кажется мне чересчур сложным и непонятным, было стыдно.
Наверное
, утешала себя я, мне просто это все не очень интересно.
Я мыла посуду, разгружала стирку, ехала на работу и ловила себя на зависти к этим художникам – к их легкому отношению к жизни. Моя мечта – остаться в Берлине, чтобы жить самостоятельно, – свершилась наполовину. Я осталась, чтобы обменять лучшие годы на жизнь, где я не могу найти себе места, и не знала, как теперь это исправить.
Питер часто говорил мне, что не понимает, как я выдерживаю по сорок часов в офисе, и что для себя он такой жизни не представляет. «Ты такая молодая, – говорил он, – тебе хорошо пойти бы учиться, а не работать». Я соглашалась с ним и одновременно злилась, как будто бы он не понимал, ради чего я это делаю. Как-то раз я осмелилась ему об этом напомнить. Питер сказал, что если я продолжу жить, как сейчас, то через несколько лет буду жить в спальном районе вроде Марцана, рожу ребенка от
кого-нибудь
и так же буду ездить в офис на работу.
Его слова прозвучали так хлестко, что я даже не нашлась, чем парировать. «Мне надо побыть одной», – выдохнула я, и уже по дороге к уборной из глаз потекли горячие, предательские слезы.
Я села на краешек ванной и подумала, что надо продержаться еще три года. Три года, чтобы решить, чем я буду заниматься, когда разберусь с документами. Придумать себе жизнь, в которой мне захочется просыпаться каждый день и делать то, что мне нравится. Не вести жалкую мещанскую жизнь, нарисованную Питером, не воспитывать ребенка от
кого-то.
Он не сказал «от меня», значит, себя он в Марцане тоже не видит. А вдруг я как раз там буду счастливей, чем сейчас в своей нойкёльнской квартире.
«Домой пойду», – сказала я, выходя из ванной.
«Ты чего?» – спросил Питер.
«Ничего», – сказала я и мгновенно пожалела об этом. Мне так много хотелось ему сказать – про Марцан, ребенка, мещанство и накатывающее отчаяние. Про то, что, наверное, классно быть взрослым и знать, как и кому поступать. Для других мы всегда почему-то знаем, как лучше.
* * *
Что я делала весь следующий год? Опаздывала на самолеты, ходила на вечеринки, улыбалась на фотографиях, всхлипывала по ночам, ходила на собеседования, потела в спортзале, красилась перед работой, не узнавала себя в зеркале, хотела проснуться, ужасно хотела проснуться, в другом теле, в другой жизни, на другой планете, а другой не было, и приходилось жить ту, что есть. Обрастала ненужными вещами, целовала незнакомцев, записывалась к психиатру, орала в лесу, плавала в море, занималась сексом, а не любовью, разбивала коленки, катаясь на велосипеде, и ничего не чувствовала, совсем ничего не чувствовала.
Однажды утром я поняла, что готова со всем этим покончить. Что я так больше не могу, и это все не имеет смысла.
Все вообще никогда не будет иметь смысла.
За пару дней до этого Питер осторожно спросил меня, не планирую ли я наделать
глупостей.
«Что ты имеешь в виду?» – спросила я. «Ну… ты понимаешь», – ответил он.
Я понимала. Мне казалось, что у меня отлично получается скрывать свою пустоту, как пьяному кажется, что он хорошо танцует.
В день, когда я поняла, что смысл утерян навсегда, Питер сказал, что сегодня мы поедем в приемный покой психиатрической клиники Вайсензее. Я кивнула головой, окей, поехали. Всю дорогу мы молчали. «Ну ты же меня там не оставишь?» – спросила я. «Нет», – сказал Питер и для убедительности добавил: «Конечно».
«Пообещай мне, – попросила я. – Меня ведь уволят с работы, если меня долго не будет. И я не хочу ни замуж, ни в психушку, ни в Россию».
Мне казалось, что люди, приезжающие в приемный покой, должны быть похожими на безумных, ну как если приехать в травмпункт, то сразу видно, что у человека сломана рука или нога. Мои соседи по очереди выглядели как обыкновенные берлинцы, как я, как Питер. Я могла представить, как каждый из них варит себе кофе с утра, едет на работу в желтом вагоне метро, долго стоит в супермаркете, выбирая между шведским сыром и немецким, бронирует отпуск на сайте горящих путевок и читает отзывы к утюгам на «Амазоне». На их лицах, как и на моем, не было печати депрессии, гипомании или алкоголизма. Мы просто немного устали, и в очереди к дежурному психиатру мы все были равны.
«А что говорить-то?» – спросила я Питера.
«Ну, расскажи, как ты чувствуешь себя в последнее время».
В приемном покое нас предупредили, что ждать придется долго. Я рассматривала узорчатый плиточный пол, высокие потолки, куда поместился бы еще один этаж, и наблюдала, как такие же нормальные люди, как я, молча курят в саду. Клиника выглядела как сказочный замок. Подстриженный газон, тишина, прерываемая пением птиц. Ни криков, ни всхлипов. Как будто в городе с самым высоким процентом людей, посещающих психиатров, больше никого не осталось, и всех отпустили домой. Кроме тех, кто только что потушил сигарету.
Наконец нас позвали. Питер зашел со мной и сказал, что сейчас объяснит ситуацию со своей перспективы. Он говорил быстро и на немецком, и я многого не понимала, но полностью ему доверяла. Что бы он им ни сказал, это будет для моего же блага, для нашего блага. Потом он ушел ждать снаружи, и со мной начала разговаривать женщина-врач. Она говорила по-английски, мягким, профессиональным тоном, задавала мне вопросы про настроение, про бессонницу, про работу. Как давно это у меня, помню ли я, что приносит мне удовольствие? Где я работаю? Сама ли я решила сюда приехать?
Я объяснила, что это была не моя идея, но я была не против. Точнее, что мне было все равно. Женщина-врач начала записывать мои слова. В это же время к ней подошла другая и стала что-то ей говорить про кого-то, что он или она «выпивает по две бутылки вина в день», услышала я, «делириум», «не спит по две ночи». Мне стало ужасно стыдно, что мои проблемы не настоящие, а тут кто-то, кому действительно нужна помощь.