Страница 67 из 121
Когда я жила с соседями, то есть последние три года, я привыкла, что за дверью, в коридоре, на кухне, в ванной кто-то есть. Мои соседи и соседки ворочались во сне и храпели, слушали музыку, занимались любовью, кипятили чайник и говорили по телефону. Теперь на всех тридцати восьми квадратных метрах стояла тишина, прерываемая гудением холодильника. Я слушала его дребезжание, и меня начало тихонько потрясывать вместе с ним. Тело бил озноб. Я простудилась.
Температура держалась трое суток. Я вспомнила, что мама в детстве растирала меня водкой, и спустилась в ночной магазин. Долго стояла, выбирая марку водки, как будто бы я ее собиралась пить, и остановилась на чекушке с надписью Gorbachev. Взяла еще пачку мармелада и зачем-то сказала продавцу, что это не то, что он думает, хотя уверена, что ему было все равно.
Вечер съедал день быстрее, чем я успевала прийти в себя. Ночь казалась мне бесконечной и несла с собой пытку тишиной и ознобом. Холодильник продолжал недовольно гудеть. В температурном бэдтрипе мне снилось, что я отравляюсь угарным газом; что по дороге из комнаты на кухню моя голова разбивается под тяжестью падающей антресоли, что душ качается подо мной и я голая проваливаюсь к соседям снизу, и что я единственная, кто будет в этом всем виновата. На следующий день я оформила страховку на случай, если я что-то здесь сломаю или испорчу, и долго лежала, уговаривая тело выздороветь.
Я проснулась засветло. Простынь и одеяло были мокрыми от пота. На кухне я погладила холодильник и сказала ему: «Не ворчи». Он продолжил гудеть, но я перестала его бояться. За окном шел пушистый плотный снег и, кажется, был в шоке от своего существования, поэтому снежинки летели не вниз, а иногда вверх. Оглянув кухню, я поняла, что у меня нет даже занавесок, но и денег на них у меня тоже нет. Я написала пост в онлайн-группе, что мне нужно примерно все – от половника до крючков в ванную. Вдруг у кого-то есть ненужные?
Через неделю в моей квартире появился новый матрас с рейками, две пары занавесок, рейл для одежды и даже маленький диван. В «Икее» я приложила карточку к терминалу с закрытыми глазами, чтобы не знать, сколько денег потратила с кредитки. Новые вещи встраивались в мой быт, как будто всегда находились на своих местах, и у меня появилось место, которое я могла назвать домом.
Тридцать первого декабря моя смена на работе закончилась в одиннадцать часов вечера, и я бежала до метро, закрывая руками лицо от взрывающихся вокруг петард. В вагоне не было ни одного трезвого существа, кроме меня и собаки, дрожащей от грохота и вспышек света. Мне удалось забежать в гости до полуночи, написать желание на клочке бумаги и высыпать пепел в бокал. Я почувствовала себя как в церкви, где каждый из нас сочинял свое послание к Вселенной-Богу и надеялся, что в какой-нибудь форме оно сбудется. Мы пили шампанское и слушали музыку, и эта пятикомнатная квартира с высокими потолками на одну ночь стала нашим храмом жизни, куда мы пришли пить, танцевать и по-своему молиться. Я сказала Вселенной только «спасибо» и ничего больше просить не стала.
* * *
Самолет отрывается от взлетной полосы и набирает высоту до тех пор, пока не упрется в чистое небо. Обычно он разрезает облака секунд за десять, может, двадцать, прежде чем выпорхнуть в безоблачную зону. В самолете всегда слышно гудение, ремни остаются пристегнутыми, свет приглушенным. У меня эти десять-двадцать секунд растянулись почти на полтора года. Я не набирала высоту, не падала вниз и не запрашивала аварийную посадку. Мягкие облака облепили мой самолет, как приклеенная вата детскую поделку. Из иллюминатора не разобрать – что там на земле и будущий маршрут нашего полета. Все датчики работали в штатном режиме. Но куда мы летим и зачем и когда облака расступятся, командир корабля не знал, и когда я дернула ручку кабины и распахнула дверь, там никого не было.
* * *
Каждый день я монтировала от двух до пяти видео, чтобы пользователь в соцсетях один раз его увидел, возможно, лайкнул и забыл. По сути я продюсировала информационный мусор, на который люди натыкаются, пока скроллят ленту. Мои коллеги и я как будто работали в пекарне, выпекая белые сдобные булки, приносящие мимолетное удовольствие, и делали это в три смены.
Нас нанимали в основном не за навыки или знания монтажа, а за молодость, любознательность и работоспособность. Часто мы работали по ночам, и я могла выйти на пять смен с десяти вечера до шести утра, за день сломать режим и снова к раннему часу быть в офисе. Моим коллегам старше тридцати такое уже давалось с трудом. Как метко подметил юрист, к которому я ходила за консультацией, и как подтвердили мои бывшие коллеги из кинокомпании, молодость – это суперспособность, открывающая двери там, где она готова тебе простить и низкую зарплату, и хронический недосып.
К весне энергии у всех становилось меньше, и все европейские друзья на вопрос «Как дела?» отвечали, что они устали. Меня всегда поражал этот ответ от молодых людей, чьи соцсети похожи на справочник по гедонизму. Я представляла себя кем-то вроде медиапролетария, потому что приятели с творческими работами зарабатывали хотя бы чуть больше денег и делали вид, что получают чуть больше удовольствия. У меня же начали появляться к себе вопросы, не про смысл жизни, но хотя бы про пользу. Приношу ли я вообще какую-нибудь пользу? Желание быть полезным часто обсуждалось в предрассветных разговорах с друзьями на вечеринках, и мы сходились на том, что мы хотя бы не причиняем вреда. Когда я уговаривала себя уснуть, мысли крутились в голове, как барабан стиральной машинки на финальных минутах отжима. Польза и смысл не объявлялись, не заходили попить чаю, они бесследно исчезли, как идеальные преступники. Раньше мне не приходилось задаваться такими вопросами, и я прекрасно себя чувствовала. То есть жила и без пользы, и без смысла. Почему сейчас мне без них так неспокойно живется, скажи, Саша? Сейчас-то с чего вдруг?
Мои прекрасные друзья, многие из них с великолепным гуманитарным образованием, уже давно все знали всё про смысл и его отсутствие с первых курсов университета. Я купила себе несколько книг, чтобы все понять, но дальше десяти страниц не продвинулась. Буквы издевательски танцевали и сыпались вниз. На каждое светское «читала ли я…?», мой взгляд устремлялся в пол, а губы шептали «еще не успела».