Страница 63 из 121
, как мантру. Она переводится как «найди себе дело по душе и занимайся им». Это важнее, чем зарабатывать деньги. В Берлине никто не говорит о том, кем они работают, все говорят о том, что они делают вне работы. У каждого второго есть «свой проект». Офисные работники превращаются в творческие единицы. Они сбиваются в объединения и образуют сложные числа.
Десять лет назад делать бизнес в Берлине было неприлично. Квартиру купить тоже считалось зазорным – об этом лучше никому не рассказывать и говорить, что снимаешь ее по старому контракту. Уметь жить дешево и при этом не раскрывать своих источников дохода, упоминая только творческие проекты, – вот это настоящее искусство. Каждый говорит не о том, сколько у них денег, а о том, что их нет. Берлин настолько поверил в то, что он город-банкрот, что стал первой столицей, живущей на дотации федерального бюджета.
Несмотря на свою внешнюю открытость, Берлин – это город-дед. Он сопротивляется любым изменениям, дребезжит над каждым новым законом, ругается на стройки и новые стартапы и, сплевывая на асфальт, бубнит – «раньше было лучше». Берлин исписан граффити, местами заблеван, где-то отреставрирован. Город-банкрот был бедным и сексуальным, а теперь отрастил бока, застроил пустыри, и сексуальность стала не так важна. Он говорит: ладно, приезжайте. Не знаю, как вы тут устроитесь, Бог в помощь. Это город, который любит туристов больше, чем своих жителей. Туристы здесь забывают про все, что оставили дома, – они чувствуют себя свободными. Горожане проходят первый круг – прописка, банк, поиск квартиры, и выходят на второй, бесконечный – зима, хочу уехать; лето, я остаюсь.
После первых трех «медовых» месяцев (счастье, если они выпадут на период с апреля по октябрь), берлинцы приходят в себя, начинают решать проблемы, придумывать их и создавать, потом снова решать, и снова погружаются в поиски, как и в любом большом городе, – жилье, работа, любовь. Это обязательно произойдет. Это не может не произойти.
В Берлине можно быть собой, одеваться как угодно, заниматься своим делом, вообще ничем не заниматься, но говорить всем, что чем-то занимаешься, сибаритствовать, вести себя асоциально или очень социально, просто потому что мало кому есть дело до того, как именно у каждого из нас отъезжает крыша. Все заняты собой, и поэтому можно танцевать так, как будто бы никто не видит. Возможно, кто-то поглядывает и восхищается, кто-то хочет научиться так же, но никто не будет выходить и показывать, как надо, и не станет учить жизни. Все заняты тем, чтобы не уронить свою гирю себе на лодыжку. Вы делайте что хотите. Если будете кричать – мы, конечно, поможем из солидарности. С кем не бывает.
Мне казалось, что я переехала в Берлин в лучшее время, но потом подумала, что лучше переезжать не в двадцать один год, а чуть-чуть попозже, когда жизненные ориентиры сформированы лучше, чем детские кости, и не так быстро ломаются о первые трудности. Мне не хватало ни спокойствия, ни мужества, ни мудрости, а еще мне тупо не хватало денег.
Чтобы понять, кем я хочу стать, и найти то, что мне подходит, нужно спокойствие, чтобы зацепиться за это и удержаться, не соблазняясь бесконечным количеством вариантов, нужна мудрость. А чтобы решиться на любую авантюру и выдержать ее до конца, нужно не только мужество, но еще и дисциплина. Чтобы выжить в Берлине, мне нужно было приехать сюда чуть более устойчивой и быть себе другом, сестрой и матерью, а я стала себе заклятой подружкой, которая пользовалась любой возможностью дать себе пинка.
Но кое-чему Берлин меня все-таки научил. Что «свое дело» не должно быть успешным в социальном или финансовом плане. Достаточно, чтобы оно тебе нравилось и ты получал удовольствие от процесса. Каждый, кто пишет тексты, картины, музыку, делает это в первую очередь для себя и, может быть, тайком надеется, что это выстрелит. Вернисажи, выставки, концерты и чтения случаются ради людей, которые на них приходят, а не ради искусства.
Я бы начала поиски свободы не извне, а изнутри: понять, как мне поудобнее устроиться в своем теле и в той жизни, которая у меня уже есть, чтобы понять, чего мне на самом деле хочется. Мне постоянно хотелось есть, плакать и денег, чтобы знать, что мое будущее будет хотя бы немного безопасным. Со стороны, наверное, это казалось странным – у меня есть макбук, айфон, и я живу на триста евро в месяц. Меня пугала не бедность, а физическая невозможность заработать. Моя свобода начиналась и заканчивалась в одних и тех же местах: в супермаркете и в ведомстве по делам иностранцев. Обретение всех остальных свобод было впереди.
* * *
Каждый день нарастала тревога о моем ближайшем будущем, вместе со мной мрачнела и погода. Темнело рано, по улицам плевался холодный ветер, взявший уверенный курс на зиму, но на окружающий мир как будто бы навели резкость. Все углы – тротуаров, домов, наземных линий метро – визуально заострились, деревья скинули листья и стали похожи на чернильные линии в блокноте. В Ландверканал вернулись лебеди и утки, они переругивались в прозрачной воде. Я ходила по улицам и мое беспокойство нарастало, когда я смотрела на этот мир в новой оптике, – он завораживал меня своей ледяной сыростью и наготой, и я чувствовала, что наступает конец всему – лету, осени и, возможно, той жизни, которую я успела себе выстроить.
Под небрежно распахнутое пальто я стала надевать три слоя одежды, а на оставшиеся сорок евро сводила себя в парикмахерскую. Парикмахер спросил, как будем стричь. Я показала желаемую длину, убрала очки в карман, чтобы не мешались.
Обычно тут как-то принято говорить с парикмахерами, но я не знала, что сказать. Сил на обычный смол-ток у меня не было, а услуги психотерапевта в цену стрижки явно не входят. Я думала, о чем с ним заговорить. О жизни? О погоде? О структуре волос? О перхоти, появившейся от нервов? О шишке, которую я позавчера набила себе на затылке, когда пыталась достать заколку из-под кровати? Даже в лифте общаться проще, чем с парикмахером. Как минимум, вам ехать около пятнадцати секунд, а здесь молчать сорок пять минут.
Парикмахер стоял за моей спиной и наклонился к моему уху. «Вот так?» – спросил он. Я кивнула головой. Он еще раз сверил длину с обеих сторон и сдул с меня кончики волос.
Когда я надела очки, поняла, что он отстриг на четыре сантиметра выше, но было уже поздно.