Страница 61 из 121
Каждый день Питер уезжал на работу, отец перебирался из спальни к телевизору, я отползала на кукурузное поле недалеко от дома. По дороге к полю я не встречала ни одного человека – дворовые собаки, птицы, мыши, снующие в сухой траве. Ростки кукурузы достигали моего пояса. После дождей, а лето выдалось дождливое, вода стояла в канавах, туда падали яблоки и бродили там. Канавы пахли сырой землей и сидром. Я ходила плакать под яблоню и дочитывать книжку Ирвинга «Правила Дома сидра».
Конец лета – это пустота вечера воскресенья, когда нужно на работу, в институт или в школу. Это была освежающая пустота: ничего нет и никуда не надо, кроме как к яблоне у кукурузного поля.
Через пару дней Питер предложил съездить в горы. «Ты Stadtkind
[5]
[«Городской ребенок» (нем.)]
, поехали, хотя бы на горы посмотришь. Заодно заедем к моим родственникам». На горы мне посмотреть хотелось, на родственников не очень, но это все в одной туристической путевке, так что почему бы и да, поехали.
Перед тем как знакомить меня с теткой, Питер смущенно сказал: «Давай скажем, что тебе двадцать семь».
Кажется, его это сильно беспокоило. С другой стороны, в его возрасте Иисус уже семь лет как воскрес, ну и что теперь?
Я посмотрела на себя в зеркало и подумала: «Я, конечно, порядком заебалась, но хорошо, что в 21 я не выгляжу на 27», и сказала: «Можно, но надеюсь, нам никто не поверит».
По дороге в Баварию мы заехали к его тетке и ее мужу. Она внимательно посмотрела на меня и спросила Питера, сколько мне лет.
«Она сама скажет», – буркнул Питер.
«Двадцать ш-шесть», – пискнула я.
«Ты такая юная», – сказала его тетка.
«Извините», – смутилась я.
Мы сели пить чай. Тетка говорила на швабском диалекте, ее муж тоже, Питер говорил на обычном немецком, я разглядывала свои ногти под столом. В упражнении «побыть кошкой» я брала новую высоту.
Мы сели в машину, и Питер спросил: «Скажи мне, после сегодняшнего дня, после того, как я тебя с ними познакомил, ты все еще хочешь со мной встречаться?»
Я подумала: «Это ты еще с моими родственниками не познакомился».
Дальше были горы. Нас как будто пустили на съемочную площадку рекламы «Милка» с идеально зеленой травой, с нарисованными объемными домиками, обнятыми горами. На проселочную дорогу выбегали бычки и разглядывали нашу машину. После Нойкёльна и выцветших кукурузных полей картинка выглядела явно отредактированной. Реальность как будто бы подкрасили и выкрутили яркость и контраст.
Мы ночевали в кемпинге в его минивэне, а утром пошли в горы в уличной обуви, и все, кто шел нам навстречу, говорили нам, что в такой обуви на тропу нельзя и мы ебанулись. Питер просто махал на них рукой, и мы шли дальше. Расстояния казались бесконечными. Мы выпили пива в какой-то туристической хижине, потом пошли обратно, удерживая равновесие после литра на нос. Я подумала, что неплохо было бы это все запомнить и возвращаться к этому воспоминанию, когда не знаешь внутри себя, куда идти. Иди сюда, тут всегда красиво.
Мы нашли место прямо у Боденского озера, это был последний кемпинг из четырех, куда мы заезжали и куда нас наконец-то пустили. Питер принес кофе из местной столовки, мы ели бутерброды и смотрели на Швейцарию из кузова. Оказалось, что Питер жил неподалеку в школе-интернате и поэтому ненавидит маленький немецкий городок, около которого мы остановились. Так я узнала о нем что-то помимо его фотографий.
Через пять дней нас ждало возвращение в Берлин, и от этого было немного страшно. Я не очень понимала, как буду жить дальше, а главное – на что.
Питеру позвонила его бывшая возлюбленная Вера. Она явно была не в восторге от моего существования, но попросила его дать мне трубку.
«Мне надо отъехать на пару дней, ты хочешь посидеть с моими детьми? Я заплачу».
Я не хотела, но у меня что, был выбор?
И согласилась.
* * *
Обратно мы ехали через всю Германию, покупали на заправках обветренные бутерброды, запивали их дорогим дешевым кофе, слушали оперу и какую-то попсу. Я пополнила свой словарный запас Эллочки-людоедки еще на несколько изысканных матерных выражений на немецком, пока мы стояли в пробке.
Я уже пережила знакомство с чужими родителями, теперь осталось пережить знакомство с чужими детьми. К Вере мы поехали вместе. Вечером их надо было уложить, а утром отвести в школу. Она проинструктировала меня, чем их кормить, как включать газ, и показала меня учительницам из начальной школы, чтобы они знали, кому отдать детей.
Детям было пять, семь, одиннадцать. Самая старшая худо-бедно говорила по-английски, остальные клокотали на детском немецком. Я не очень понимала, что они говорят, но научилась делать вид, что понимаю все.
Они были милые, но хитрые. Я люблю детей, с ними, в отличие от взрослых, легко договориться, и они не умеют притворяться. Я для них пришелец, они для меня – граната с выдернутой чекой. Мы поиграли на пианино, я почитала им сказку с ужасным акцентом, показала иллюстрации и почистила домик для Барби. В моей нойкёльнской комнате стоял жуткий бардак, а убираться в чужом доме почему-то всегда намного приятнее, чем в своем. Особенно если он кукольный.
Дети наконец-то уснули, а я пыталась найти удобное место в кровати женщины, с которой долгие годы спал мой мужчина. Все казалось сюрреалистичным – за стеной чужие дети, и на день я живу чьей-то жизнью.
Мои тревоги по поводу работы и того дня, когда истечет виза, растворились.
Только страх проспать школу стал настоящим.