На этой планете взрослых нет

VIII

Один француз попросил меня спродюсировать съемки его малобюджетного клипа. Ему было нужно, чтобы все выглядело, как Париж, но снимать он хотел в Минске. Я никогда до этого не бывала в Минске, поэтому искала натуру вслепую.

Питеру предстояло ехать на юг Германии к отцу. Немного суматошно собирал, написал кучу списков, собрал два чемодана вещей, как будто бы не на две недели едет, а навсегда. Я наблюдала за его суетой, и в это же время обзванивала операторов в Минске. Питер разговаривал сам с собой.

«Бритва. Носки. Книга!»

Мне было жаль, что он уезжает. Моя новая соседка училась в модной берлинской киношколе, и в нашей квартире постоянно тусовались ее однокурсники и им сочувствующие.

Мне нравилось проводить с ними время, но сил на общение с ними у меня не хватало. В основном они курили на балконе, через окна в пол видели меня, я их. Поэтому я ходила работать к Питеру – за его огромным столом мог бы расположиться небольшой офис.

За день мы могли сказать друг другу слов десять, четыре из них «кофе», а два «хочешь».

Как выяснилось позже, молчать Питеру, в отличие от меня, нравилось не очень. Как-то он сказал: «Ты говоришь несколько слов за весь день, я хочу знать, что происходит».

Но внутри меня ничего не происходило, и я не знала, как это выразить. Я спросила: «Хочешь кофе?» и ушла на кухню.

К нам приходили его друзья-художники и их друзья, не художники. Иногда они спрашивали меня, чем я занимаюсь. Я честно отвечала, что варю кофе три раза в день. В девять, двенадцать и в четыре, когда это уже последний шанс его выпить, чтобы к ночи все-таки уснуть.

Они все говорили по-немецки, и я потихоньку начала что-то понимать. Больше всего мне нравилось, когда по-немецки говорил сам Питер: его речь становилась живой, и мне казалось, что высшее искусство владения иностранным языком – когда ты смеешься вместо того, чтобы закончить предложение, и тебя все всё равно понимают. Я попросила его говорить со мной по-немецки, потому что мне нравилось, как звучит его голос.

«Если бы ты начала мне отвечать на любом языке, это бы мне реально помогло».

Я говорила с ним внутри себя голосом своей мамы: «Да тут и так все понятно». Но обычно так говорят, когда вообще ничего не понятно.

* * *

В ночь перед его отъездом мы лежали в обнимку и долго не могли уснуть. Я рассматривала его брови и ресницы и думала – интересно, это все мое или я до сих пор делю его с кем-то? Наверное, я его люблю, но первая ни за что не скажу. Питер заметил мой взгляд и спросил: «О чем думаешь?»

Я покраснела, как будто он поймал меня с поличным.

«Ну я… думаю… о том, что ты сказал мне, когда мы только познакомились. Что ты не хочешь отношений, но что я могу приходить к тебе в любое время. И когда приехала Вера, ты ночевал у меня. Мы больше вроде как не соседи, не друзья, а кто?»

Он приподнялся с подушки. «Ну как кто?»

«Кто?»

«Мы пара. Я же сказал – ich hab dich lieb!»

Я помолчала.

«Ich hab dich auch lieb»

[4]

[В этом контексте – «Я тебя тоже» (нем.)]

, – еле слышно прошептала я. «И, может быть, чуточку больше».

* * *

Питер поцеловал меня и сказал, что скоро вернется. Сунул мне в ноутбук конверт с пятьюдесятью евро и подписал: «Не забывай есть». Сначала я возмутилась, подумала, что я содержанка какая-то, а потом решила, что в этой ситуации мне лучше не выебываться.

Тем же вечером я сходила в магазин и впервые за долгое время купила себе авокадо, сыр и оливки. Потому что могу. Я чувствовала себя невероятно богатой. «Вот это жиииизнь», – подумала я.

Мне пришло сообщение. Наконец-то мне ответил один из двадцати шести минских операторов, и он был готов со мной работать.

Я написала ему, что он меня осчастливил, и пошла собираться на смену в бар.

* * *

Питер звонил мне каждый день, поэтому мне все-таки приходилось разговаривать. Я перестала видеться с друзьями, потому что не знала, что им сказать. Они все время участливо спрашивали меня, как мои дела, как продвигаются поиски работы, а мне не хотелось отвечать на эти вопросы. У меня были прекрасные друзья: всем около тридцати, внешне счастливые, образованные, с прекрасной работой и квартирами с деревянным полом. Я приходила к ним поесть, посмеяться, поболтать. Они искренне давали мне советы, желали не сдаваться и продолжать искать. И в разговорах с ними я как будто пыталась найти оправдание, что ищу работу, а не просто ничего не делаю.

Питер звонил, что-то рассказывал, перескакивая с немецкого на английский, и переспрашивал: «Ты меня понимаешь?» Я отвечала: «Да».

Он знал, что я не все понимаю. Через пару дней он сказал: «Приезжай сюда. Я куплю тебе билет».

Если честно, мне уже было все равно. Какая разница, откуда искать Париж в Минске, если я никогда не была ни в одном из этих городов. Через двенадцать часов в автобусе меня встретили Питер и его отец. У деревни не было названия, и я бы предположила, что она называется Нигде.

Я как будто приехала на каникулы, но к незнакомым людям. В дом я вошла, как кошка впервые входит в дом, на полусогнутых ногах – после дня в автобусе их было невозможно разогнуть, – и сразу же завалилась спать.

Утром я нашла Питера под брезентом, он копался в машине. Его отец не сразу понял, что я не говорю по-немецки, и начал со скрипом вспоминать английский. До того как переехать в деревню Нигде, он двадцать лет жил на севере Англии, но потом вернулся на родину, уединился на краю села и почти ни с кем, кроме Питера, не общался. Мы пили чай, и он наконец-то вспомнил и сказал с королевским британским акцентом: «Хорошо, что ты приехала».

Через пару дней Питер уехал в какую-то мастерскую, мы с его отцом остались одни. Он показал мне свою коллекцию фонариков, первую модель макбука и три альбома детских фотографий. Я спросила его, как это – жить столько лет в одиночестве и в глуши.

«Здесь вечеринки проходят только когда кто-то умирает», – сказал отец.

Мне нужно было дописывать диплом, я зависала в документе вместе с интернетом. Файлы застревали в облаке, я буксовала в середине предложения. Я знала, что нужно написать, но у меня как будто забрали все слова. Глаголы на немецкий манер убегали в конец предложения, я отлавливала их и возвращала обратно, как полагается в английской грамматике.

Мне пришла рецензия от научной руководительницы, и она была неутешительна.