Страница 38 из 121
Правда, я кое-что не учла. Каждый дом имел свой деревянный забор, ограждающий его от соседнего. Я почувствовала себя лошадкой из рассказа Курта Воннегута, которая вместо участия в гонках перепрыгнула через забор и попыталась убежать. Забор был примерно с меня ростом.
Наверное, сказала я себе, для меня нет ничего невозможного. Я стала карабкаться на забор, так же, как когда в последний раз убегала с уроков и меня поймала классная руководительница. Забор заныл, заскрипел и ловко поцарапал меня через тонкие колготки.
Я выругалась и решила взять его как крепость, с разбега. Забор встретил меня глухим вздохом и отозвался болью в локте. Но даже это меня не остановило. На втором подбеге открылось окно над забором, и мне пришлось затормозить.
Это была соседка Питера, которую я разбудила. Она спросила, кто это. Я представилась. Она сказала: «Ну понятно», и позвала меня зайти внутрь.
Конь не смог перепрыгнуть ебучий забор.
Пока я поднималась по лестнице в его подъезд, я услышала, как открылась дверь. Питер стоял в халате, заспанный и взъерошенный, и первое, что он спросил – все ли у меня нормально. Ну да, нормально, ответила я. Разве не видно?
Мы обнялись.
Он постелил мне на диване.
Утром он вежливо не стал задавать мне вопросов. Вместо этого Питер сделал кофе и пожарил яичницу. Я давно так вкусно не ела и давно так не высыпалась.
«Ну пока?» – неуверенно сказала я, держась за ручку двери.
«До скорого», – ответил он и улыбнулся.
XIV
Почувствовав колебания в моей уверенности с ним расстаться, Питер позвонил мне сам. Сначала один раз, потом второй. Иногда он звонил трезвым, иногда не очень. В основном рассказывал мне про работу, что собирается поехать туда и еще вот туда. Я перестала ездить мимо его окон, записалась в спортивный зал и отлучила себя от общения с художниками. Богемная жизнь явно расшатывала мою психику.
Как-то раз он позвонил мне утром и сказал:
«Хочешь взять пару отгулов на работе? Йохан зовет меня помочь ему с ремонтом на ферме под Берлином. Там такая dacha. Поехали с нами, отдохнешь. Про отн… ситуацию нашу разговаривать не будем».
Выбор стоял непростой: хотелось сбежать из Берлина и из своей квартиры куда угодно, но не с кем угодно. И тем более не с Питером. Делить с ним одно замкнутое пространство в бранденбургской глуши ощущалось опасным. Я была не уверена, что смогу удержаться от чего-то, о чем я буду жалеть. Но мне ужасно хотелось понюхать костер. Погладить деревенских котов. Почитать книгу в гамаке, а если повезет, то и уснуть в нем. Мне хотелось иметь такой дачный домик, как у моих родителей, где я могла бы спрятаться от всех и от всего. Вряд ли я бы смогла заниматься огородом, выращивать яблоки и огурцы. Зато я могла бы не считать каждый день лета до его конца, как в детстве, а читать его, как интересную книгу, с удовольствием. Начать относиться к даче не как к неизбежной ссылке, а как к добровольному затворничеству.
В восемь лет дача сопровождалась обязательной отработкой этюдов на синтезаторе, но это терпимо, если рядом друзья – мы жевали вязкую черноплодную рябину, катались друг у друга на багажниках велосипедов, покупали мороженое «Ералаш» и ели землянику в лесу за шоссе. Дача находилась рядом со Звездным городком – он маленький, закрытый, и по духу, и по виду время в нем застыло. В кинотеатре каждое лето показывали только один фильм – «Ван Хельсинг», работало кафе-мороженое, а в универмаге стоял аквариум с настоящими рыбами. Бабушка неохотно отпускала меня в Звездный, но запретить не могла, только сразу посадить под домашний арест. Мы наслаждались дачной жизнью, умноженной на почти городскую, и жаловаться было не на что.
Все девяносто два дня лета шли циклами выходных – вечером у калитки тарахтела машина, значит, приехали родители. Все выходные мама умело бездельничала – загорала на скамейке у дома, мыла арбуз, читала книжку. Я немного завидовала ей, ведь ей было не нужно играть этюды на пианино, и она могла читать, что ей хочется, а не то, что задали в школе. Как-то раз она привезла с собой из Москвы воздушного змея, и мы пошли на главную аллею в Звездном его запускать.
На маме было белое длинное платье с розами. Она развернула змея, выправила его длинный шелестящий бумажный хвост и побежала, вытягивая его за собой. Пока она боролась с порывами ветра наверху, он по-собачьи трепал подол ее платья. Она дергала веревку, умело крутила руками, одновременно ускоряя шаг, и не давала змею даже шанса на снижение. Мама как будто приручала его. Я стояла в начале аллеи и не знала, что делать – бежать за ними или любоваться их схваткой издалека, тем, как мама достигает идеального сопротивления точными и плавными движениями, как сжимаются и распускаются от ветра розы на ее платье. Я запомнила ее еле заметную, озорную улыбку, счастье, о котором знает только она, в момент, когда ей никто не нужен.
В воскресенье вечером родители уезжали обратно в Москву. Отчим заводил мотор, зажигались красные габаритные огни, и, как только машина исчезала, я бежала в родительскую кровать, забиралась под одеяло и втягивала аромат маминых духов. Закрывая глаза, я представляла, как у меня тоже будет такое платье, как я накуплю себе змеев и тоже научусь их запускать. Такое счастье – когда вырасту. А сейчас спать.
Через год эту дачу мы продали, и мама сняла квартиру в Серебряном бору, пока в московской шел ремонт. Это был деревянный домик, который планировали снести. Нашими единственными соседями стали мамина приятельница и ее бульдог. С соседних участков не доносилось ни звука – справа стоял мрачный особняк за глухой каменной оградой, слева – кованая решетка, отделявшая нас от детского санатория. Наш дом окружали горбатые березки и редкие кусты, а дорогу от калитки до лестницы даже не прочертили – все вокруг было липким, мягким, по-осеннему пахло сыростью и мхом.
Эта квартира стала нашим домом на следующие два месяца, и я ужасно ее полюбила. По утрам бульдог выбегал с первого этажа и с упоением валялся в грязи. Просыпаясь утром, я придвигалась еще ближе к затухающей печке. Родители спали в одежде. По субботам я учила ненавистные уроки, пока мама делала что-то по нашему временному дому. Она заставляла меня зубрить текст про лягушку и тыкала перчаткой в учебник, чтобы я хоть что-то запомнила. «Зе фрог», – говорила мама, оттирая сковородку. «Бульдог», – вздыхала я и ждала, когда мука английским закончится и я смогу пойти играть с ним в грязи.