Страница 39 из 121
К нам постоянно приезжали гости – родительские друзья, их дети. Моими любимыми была семья с фамилией Грач, я высовывалась из окна, когда чувствовала урчание мотора за воротами, – несколько лет практики на даче, когда в пятницу вечером прислушиваешься к каждому шороху за калиткой, сделали свое дело, – и кричала на весь двор: «Грачи прилетели!». Их сын Дима и я со всей нашей девятилетней силой раскачивали березы, гнули молодые, оголившиеся деревья, бегали друг за другом, нарушая покой бульдога и местных птиц, примостившихся на скользких, влажных ветках.
Мама пригласила мою двоюродную сестру и ее однокурсников отпраздновать ее день рождения у нас, на природе. Приехало человек десять, девятнадцати-двадцатилетние, одетые во все самое дачное. Они жгли костер, жарили сосиски и запекали картошку, пили чай и коньяк, или что там еще пьют эти «взрослые», обнимались на садовых качелях, целовались в самых неосвещаемых местах, чтобы не дать лишнего повода для обсуждений, хохотали с моими родителями. Сейчас я им чуть-чуть завидую, этим девятнадцатилетним. Уставшие и счастливые, в прокопченной костром до нижнего белья одежде, возможно, немного пьяненькие, они возвращались обратно в город на троллейбусе, чтобы потом на «Полежаевской» нырнуть в пустые вагоны метро.
Дача вернулась в мою жизнь невовремя, лет в пятнадцать. А у меня в это время были вылазки на крышу моего дома, первые влюбленности в мальчиков, которые со временем слились в одно юное, безусое и любимое лицо, новые друзья, – у меня все только начиналось. Но мама отказалась от переговоров, и вот я вычеркиваю книгу за книгой из списка летнего чтения, отлыниваю от обязательных работ в парнике с огурцами и препираюсь с бабушкой от бессилия. Моим протестом стала пачка сигарет «Парламент». Тогда я читала «По эту сторону рая» Фицджеральда, и в его книгах все постоянно мучались и курили. Я выкурила пару сигарет и спрятала пачку под бытовкой. После дождя сигареты промокли, мой протест закончился. Теперь я воображала себя чеховской сестрой: «В Москву, в Москву», – и плакалась друзьям на скуку. Они же безжалостно присылали мне в аську совместные фотографии, в том числе одну с моей тогдашней зазнобой. Я недолго погоревала, и лето закончилось.
Теперь я уже почти как моя мама – пользуюсь хорошим парфюмом и читаю те книжки, какие мне захочется. Еще, так же, как и она, я научилась загадочно молчать и улыбаться, и Питер перестал меня спрашивать, когда я вернусь домой, еще задолго до нашего расставания.
Я отправила Питеру смс, что согласна. Взяла с собой свои самые непривлекательные вещи и книгу потолще. Питер сказал, что заедет за мной в девять. В 08:59 написал, что стоит внизу. Купил газету, пиво, малину – «Я не был уверен, что там что-то растет, и поэтому пусть будет такая, и вот еще резиновые галоши».
До фермы путь был извилистый. От Берлина километров пятьдесят на север, потом, не доезжая до городка в северном Бранденбурге, свернуть у какой-то развалины, повернуть налево, проехать поле, потом направо. Перестал ловить телефон. Самой оттуда не выбраться, подумала я. Колесо машины ухнуло в яму. Дороги здесь прямо как у нас на даче.
Сам домик выглядел так, будто последний раз здесь кто-то жил в прошлом веке. Я с интересом разглядывала артефакты – от старой счетной машинки до отсыревших книг по философии. Деревенских котов в дом не пускали, поэтому в унисон со скрипящим полом в стенах пищали мыши. На кухне я нашла сухую пачку сигарет. Мой приезд сюда – это уже саботаж моего протеста. «Я тебя люблю», «нам надо расстаться», но вот мы вместе приехали на дачу, я смотрю, как ты разводишь костер, варишь суп и ремонтируешь крышу.
Весь день Питер и Йохан работали: пилили доски, что-то сверлили, переговаривались друг с другом на диалекте, таскали какие-то тяжелые на первый взгляд предметы, волокли кучу строительного мусора, потом крутили самокрутки и с наслаждением их закуривали. Я проводила свой день в неге безделья. Ходила, пинала одуванчики, заигрывала с котами. Носила свой самый страшный свитер на тот случай, если останусь со своим вроде как бывшим возлюбленным наедине в непонятных обстоятельствах. Ела малину, вкусную, будто правда с куста. Во многое можно поверить, если себя в этом убедить. Единственное, чего я не понимала, – это люблю ли я его до сих пор или просто пользуюсь удобным случаем провести время вместе, без обязательств и без условий.
Вечером пошел ливень, и вместо костра на улице мы разожгли печку. Я придвинулась к ней поближе, как в Серебряном бору. В октябре здесь сыро, и эта сырость пробирает тебя насквозь, сколько свитеров ни надевай, все равно будешь чувствовать себя дураком. Они начали курить в доме. Скоро гостиная стала похожа на пустой, продымленный берлинский бар, откуда ушли все посетители. Йохан открыл вино, мы ели похлебку из чечевицы и грызли хлебцы.
Спустя две бутылки на троих я почувствовала, как шираз забился где-то в висках и лег на голову бетонной плитой. Решила, что настало время отправиться спать, пока еще могу идти. Это несложно, гораздо сложнее поднять голову и вскарабкаться вверх по лестнице. Мыши в стене тихонько про нас сплетничали, снаружи орали мокрые коты. Раздался глухой звук – Питер и Йохан открыли настойку и разговаривали о чем-то на швабском диалекте. Если в детстве меня отправляли спать наверх, потому что нечего подслушивать разговоры взрослых, то теперь я добровольно сдалась кровати в десять часов вечера. Да, дома ждет счет от стоматолога, а китайскую лапшу с прошлой недели давно пора выкинуть. Лето уже закончилось, список литературы прочитан на несколько лет вперед, никто не будет ждать, что я сдам презентацию до полуночи. Теперь все, чего я хочу, – это еще почитать эту книгу о нас и узнать, чем все закончится.
Где бы здесь еще купить малины, подумала я, снимая свитер. Бухнулась на матрас всем телом, не в состоянии раздеться, – во-первых, холодно, во-вторых, слишком много движений, – а к утру, как я знала по всем предыдущим дачам, станет еще холоднее. Я закрыла глаза и стала спрашивать себя, как понять, любишь ли ты еще человека или просто держишься за него как за несущую конструкцию своего умеренного счастья.