Страница 37 из 121
Остаток лета я вела себя тихо, умеренно задаваясь экзистенциальными вопросами. На отсутствие работы тоже не жаловалась. Пять дней в неделю, иногда шесть, я нарезала видеоклипы для корпораций, накладывала субтитры и отправляла заказчику. Платили немного, но мне хватало, чтобы не проваливаться в долги больше, чем на двадцать евро до зарплаты. В офис я ездила на велосипеде, выходила пораньше, чтобы поймать момент между тем, как солнце уже вышло, но еще не успело нагреть город, и постоянно пела – то попсу, то «Аквариум», то группу «Секрет» с самой первой кассеты, подаренной мне родителями. Я замечала, что поющих велосипедистов довольно много, – те, что посмелее, продолжали петь даже на светофорах, но я замолкала, как только останавливалась, боялась, что меня кто-то услышит. Пение всегда было чем-то интимным, но исцеляющим. На домашних вечеринках, в кругу близких друзей мы очень много пели, когда хотелось поговорить о важном, но чужими словами. Европейские друзья, забредающие в гости, удивлялись тому, как, натанцевавшись, мы рассаживаемся по углам и начинаем тянуть на остром, щипящем языке что-то меланхоличное, грустное, светлое. В этот момент мы не говорили, а так выражали, что нужны друг другу.
В моей жизни появилось множество новых знакомых, в основном из компании Питера. На удивление, после расставания я стала видеться с ними чаще. Кто-то из них, например, молодая русско-немецкая пара, Наталья и Грег, в этом году выставлялись на Венецианской биеннале, а у смешливого рыжего Сергея Латышева Цюрихский государственный музей недавно купил работы для постоянной коллекции. Среди художников были и работяги, покидающие ателье только по ночам, когда из него уходит свет, например, Михаель, вечно уставший, но очень талантливый парень; и весельчаки со скользящим взглядом, не пропускающие ни одной вечеринки, как Леша Ставицкий, чьи работы можно было найти в основных галереях на Август-штрассе. Кроме художников, там тусовались искусствоведы и кураторы, помогающие выставляться и писать тексты, парочка русскоязычных журналистов из немецких газет, дизайнеры, музыканты – почему-то у них всех были очень красивые глаза, – и я.
Каждый раз, когда мы встречались, мне казалось, что я оператор-документалист, и следовала за ними, как невидимка. Я пила с ними копеечное вино, ходила на выставки и квартирники, старалась красиво по-берлински одеваться. По-берлински – это так, чтобы не было видно приложенных усилий: взять одежду потемнее, желательно совсем черную, нарочито мятое не возбраняется, винтаж приветствуется. Я даже начала краситься, чего никогда не делала, потратила час, решая, купить ли мне желтую подводку, наконец, спросила себя, что меня останавливает, и пошла с ней на кассу. Мне не то чтобы хотелось быть замеченной другими, но хотелось избавиться от себя прежней и узнать себя в чем-то новом.
Я не интересовалась современным искусством, не разбиралась в галереях, но знала, где находятся самые модные из них, не знала имен, которые упоминали мои новые приятели, и не всегда даже помнила имена самих приятелей. До встречи с ними я сделала пару попыток прочитать несколько философских книг и листала альбомы по искусствоведению, но объяснить, почему одна картина хорошая, а другая нет, я не могла, и чувствовала себя как в школе, когда нужно было отличить Фета от Тютчева. Вместо факультета изящных искусств я закончила шарагу и сейчас работала не арт-дилером на фрилансе, а монтажером в компании с четкой иерархией. Полубогемный мир и его обитатели завораживали меня своей свободой, легкостью, образом жизни. Мы были очень разными, но что-то общее у нас находилось – вечное студенческое безденежье, молодость и один язык, на котором можно смеяться. Меня интересовали люди, и я пыталась занять ими пустоту, образовавшуюся на другой половине кровати.
У меня появилась привычка проезжать мимо окон Питера, чтобы посмотреть, горит ли свет в его квартире. Мне казалось, что если свет есть, это значит, что мир сохраняет равновесие. За те пару секунд, что я, проезжая мимо, смотрела в его окно, я заряжалась мыслью о том, что все будет глупо, наивно хорошо. Что я научусь жить без него, что смогу совладать с «неправильной» собой в одной квартире. Что мы не наделаем глупостей, ведь мы подписали договор.
На то, чтобы отточить любое мастерство, уходит около 10 000 часов, и главным было – не сорваться.
Но я сорвалась.
С конца лета вечеринки начали проходить все реже. В один вечер я сидела в баре с художниками и начала вслушиваться в их разговоры. Разница между ними и мной стала такой явной и невыносимой, что я решила поехать домой пораньше. Перед выходом я заглянула в уборную, увидела себя в зеркале – неподходящую, уставшую, несвободную – и едва сдержалась, чтобы не врезать своему отражению. Я намылила руки и поняла, что сейчас хочу стать счастливой, стать ей в одиночестве, сделать это самой, как я сделала все остальное. Можно, пожалуйста, ни в ком не нуждаться, ни в человеческом тепле, ни в общении, быть достаточной для себя самой? Казалось, что это такая же техническая задача, как устроиться на работу или снять квартиру, просверлить стену для полочек или отдать велосипед в ремонт.
По дороге домой руки направили руль в сторону улицы, где жил Питер. Я повернула на светофоре, сбавила скорость и посмотрела на его окна. Свет не горел. Мир как будто бы покачнулся. Может быть, от вина, может быть, от того, что он уже и так давно находился в непокое. Еще ни разу я не останавливалась около его дома. Но сейчас я слезла с велосипеда, перешла дорогу и подергала ручку двери. Закрыто. Здесь нет домофонов и номеров квартир, есть только фамилии и звонки прямо в квартиру. Все было на месте. Я дернула ручку еще раз. Иррационально мне хотелось что-то сделать, чтобы свет появился и чтобы все стало как раньше. Я вернулась к велосипеду и пристегнула его к знаку «Парковка запрещена». Пока я крутила цифры на замке, меня осенило.
Питер тоже жил в доме из старого фонда, но, чтобы редкого солнечного света было больше, двор разделили между двумя соседними зданиями. Поэтому я подошла к двери другого подъезда и вместо того, чтобы дернуть ручку, просто толкнула ее. Недовольно скрипя, она поддалась и пустила меня внутрь.
Двор был замкнут дугой продуваемых, холодных пятиэтажных домов со скрипучим полом и высоченными потолками. Почти нигде не горел свет, как будто бы все жители дома вымерли или уже спали. Удивительно, что в трех домах никто не слушал музыку, не спорил на кухне, не занимался любовью. Как будто бы все ушли и оставили меня с моим отчаянием наедине.