Страница 36 из 121
Впервые за полтора года я оказалась одна, теперь не на ночь, не на две, у моего одиночества была открытая дата. Вместо Питера теперь в квартире поселилась моя копия, я назвала ее Анжелика, как когда-то выдуманную в детстве сестру. Каждую ночь она шептала мне: «Позвони ему». Я сдерживалась. Голос внутри, убедивший меня в правильности моего решения, затих, как будто его никогда не было. Я знала, что нам нужно расстаться, но не могла объяснить себе, почему. Мне казалось, что без Питера мне будет лучше, ему будет лучше, что я делаю это для общего блага. Что я невыносима и что он устал от моего кислого, заплаканного лица. Наши отношения были бессмысленны, но не потому, что я его не любила, а потому, что я не видела будущего, о котором мы даже ни разу не говорили. Одиночество излечит меня, освободит его, я в этом была уверена. Я просто хотела как лучше.
Чем я хуже себя чувствовала, тем успешнее я это скрывала. Анжелика и я договорились, что, несмотря на любые внутренние пертурбации, я буду ходить в душ, умеренно краситься, не злоупотреблять алкоголем и не выпиливаться. Для меня любой договор имеет абсолютную силу, поэтому та часть меня, которая ходила на работу и зарабатывала деньги, и другая часть, которая покупала авиабилеты в соседние страны, угощала всех на вечеринках вином и выла после работы лежа в кровати, поставили под ним свои одинаковые подписи. «Молодцы, девочки», – сказала я и убрала эту бумажку в папку к счетам от стоматолога и за коммуналку.
Когда я мыла руки или одевалась, то в зеркалах видела то себя, Сашу, то тоже себя – Анжелику. Иногда из отражения на меня смотрела мама своими, точнее нашими, неглупыми глазами. Она говорила, что, когда я родилась, они были синими. Потом двадцать лет они оставались карими, а за эти весну и лето резко позеленели. В мою последнюю поездку мама сделала мне комплимент, что я, мол, расцвела, но сейчас я бы сказала, что глаза заболотились и покрылись тиной.
На опустевшей половине кровати, сооруженной за вечер из старых дверей и каркаса из «Икеи», теперь лежал мой ноутбук. В шкафу валялась пара его рубашек. В стаканчике над раковиной стояла его растрепанная зубная щетка. Я ходила кругами по своей маленькой квартире, в которой все было прибито или собрано им – крючки, полочки, кофейный столик из палеты, кровать из дверей. Мой комфорт дома держался на нем, как Земля на плечах атланта. И пока его рубашки, щетка и кровать были здесь, мир сохранял равновесие.
Я погрузилась в черную воду, и возможность позвонить Питеру давала мне возможность выплыть наружу и перехватить дыхание. Я не была готова к одиночеству, не умела плавать и забыла, как это – жить одной. Мне казалось, что без Питера будет лучше, но с ним мне было плохо, а без него просто невыносимо. Одиночество заполнило мою однокомнатную квартиру и отравляло меня, как бытовой газ. Как и в самом начале моего переезда, жить одной снова стало испытанием. Тридцать восемь квадратных метров с высокими потолками, с лепниной, закрашенной предыдущими жильцами, скрипучим дощатым полом и кучей маленьких углов и выступов, делавших мою комнату не прямоугольной, а причудливо трапециевидной, – я насчитала шесть углов вместо четырех, – рассказывали про меня лучше, чем я сама.
Кухонная утварь – ложки, чашки и сувениры, привезенные друзьями, лежали вперемешку с крупами и банками из-под чая и кофе. Шкафами и рабочей поверхностью я так и не обзавелась, я редко готовила, но когда все-таки делала что-то серьезнее бутербродов, резала продукты то на стиральной машине, то на маленьком холодильнике. Моя огромная кровать, теперь опустевшая, собирала вещи, которые я не собиралась носить, и книги, которые я не могла прочитать. Кофейный столик никогда не использовался по назначению, и когда я изредка сидела за ним, то клала на него ноги. Мне нравилась эта квартира так, как иногда нравилось мое отражение в зеркале, но чтобы ее обжить, нужно было полюбить ее пo-настоящему, захотеть о ней позаботиться.
Мои соседи, как и я, тоже жили поодиночке. В заднем и боковом флигелях делали студии, куда жильцы сразу после возведения дома въезжали по одному. Если соседи из внешнего флигеля устраивали вечеринки и выводили своих детей во двор на редкое солнце, то моих соседей по подъезду как будто бы не существовало. Мы приходили домой с работы то утром, то вечером, задергивали шторы, включали свет и присоединялись к театру теней нашего двора-колодца.
Я читала, что нас, берлинцев, живущих по одному человеку в квартире, почти два миллиона. В списках самых счастливых городов Германии Берлин не попадает даже в первую пятерку, зато считается самым одиноким. Многие говорят, что Берлин дает свободу быть собой, что он принимает тебя любым, но делает это поверхностно, на вечеринках и на улицах, предлагая одноразовые развлечения и знакомства. Мои подруги, живущие в городе, где больше всего ценится аутентичность, жаловались, что не могут найти партнера, но в профиле приложения для онлайн-знакомств ни за что не стали бы писать, что хотят отношений. В Берлине можно признаться в чем угодно, кроме нужды в другом человеке, это дурной тон, табу. Говорить об этом – все равно что обсуждать алкоголизм, зарплату или симпатии к немодным политическим партиям. Берлинцы жалуются друг другу на одноразовый секс, неотвеченные сообщения и неоправданные ожидания, убеждая себя, что у них нет никаких ожиданий, и молчат о самом главном, когда адресат их исповеди сидит перед ними на свидании.
В Берлине хотели даже ввести должность уполномоченного по одиночеству, как в Великобритании, но потом передумали. В статье Tagesspiegel одной из главных проблем решения одиночества назвали неумение в нем признаваться. «Самое сложное – найти этих одиноких, – сказала фрау Гот, одна из создательниц горячей линии для одиночества. – Они изолированно сидят по своим квартирам. Они нигде не активны. Как их найти?»