Страница 114 из 121
Питер сказал, что таблетку мне не продадут. Продадут, подумала я. Я решила, что в моих силах сделать себя счастливой сейчас. И с этим мне может помочь одна конкретная волшебная таблетка.
После того как я уехала от родителей и стала жить одна, в моей жизни появилось фоновое чувство тревоги. У меня было самое стабильное детство, которое можно себе представить. Я росла с мамой и бабушкой, в окружении их друзей, в любви, строгости и заботе. Жизнь расписана по минутам – гимназия, музыкальная школа, репетиторы. Дома всегда есть суп, который можно разогреть, или пицца в морозилке. Я знала, где найти чистое постельное белье, и знала, что, когда вырасту, я стану журналисткой или филологом. Все было предопределено, и пути практически ко всему открыты.
Переехав в Берлин, я поняла, что в мире нет ничего стабильного. Здесь мои права и пребывание ограничивались штампом в виде на жительство и иммиграционным законом. Мы, приехавшие, должны быть благодарны за то, что мы здесь находимся. Они, чиновники, вынесут решение, можем ли мы здесь остаться или нет. Я искала чувство безопасности, потому что моя жизнь была зыбкой. Зарплата приходила двадцать пятого числа. Запись в иммиграционное ведомство назначалась на декабрь каждого года. Моя судьба зависела от одной подписи, и я знала, что, скорее всего, вид на жительство продлят, но в голове всегда находилось место для сомнений.
С Питером безопасность обрела конкретные формы. Прибитые полки в моей квартире, воскресная газета в кафе у дома, куда мы ходили завтракать два раза в месяц, запах трюфельного масла, добавленного практически в любое блюдо. Пару раз Питер говорил мне, что хочет семью, но семья для меня – это чувство безопасности. Как получить постоянный вид на жительство. Мы говорили про семью как про конструкцию, но не обсуждали фундамент. Не совпадали в ритмах, в представлении о том, какой должна быть семья, в устроении быта. Он хотел заниматься искусством и подрабатывать, чтобы хватало на жилье и на еду. Искусство было для него главным, а остальное – второстепенным. Можно ли ставить это человеку в упрек? Наверное, нет. Стоит ли с ним строить семью? Наверное, тоже нет.
Мы начали с совместной жизни и через несколько месяцев органично разъехались, чтобы дать нашим отношениям воздух. Мне в голову не приходило, что можно снова съехаться. Я уезжала к себе домой, потому что только там чувствовала себя свободной и становилась собой. Разбрасывала вещи, мыла посуду по настроению, пела попсу на русском языке. Танцевала голая, потому что меня никто не видел.
По дороге в аптеку я задумалась, что я делаю со своей жизнью. В свои двадцать три я сменила три страны, у меня есть айфон и макбук, но, несмотря на это, к концу месяца мне часто не хватает на проезд в метро. И еще мне диагностировали клиническую депрессию. На этом список моих достижений заканчивался.
Теперь я знала, что чувствует девушка, стоя в очереди в аптеку. Она стоит не просто за избавлением от неизвестности, а за своим осознанным решением.
Надо ли репетировать текст, чтобы надавить на жалость? Это же фармацевт, а не священник. Ему необязательно знать, почему мне нужна экстренная контрацепция. Даже такое светское государство, как Германия, залезает в трусы к женщинам и регулирует, что она может сделать со своим телом, а что нет. Почему на любое лекарство, решающее проблемы, нужен рецепт врача? Таблетки для счастья мне тоже выписывал психиатр.
Подошла моя очередь.
«Bitte», – сказал фармацевт, что означало – «Я вас слушаю».
Я начала говорить, что мне нужны экстренные контрацептивы, но в этот момент за мной с клокотом проехал мотоцикл.
«Morning afterpill», – сказала я и, подумав, что сейчас даже не утро, а всего лишь ночь, неожиданно разревелась.
Мне стало ужасно жаль. Нас всех. Нашу несуществующую семью с Питером. Предположительно красивого ребенка. Мое тело. Дети должны расти в любви, а не в неврозе.
«Они только по рецепту», – сухо сказал фармацевт.
У меня был единственный аргумент, обычно работающий только с российскими фармацевтами.
«Bitte», – сказала я и зажмурилась.
Фармацевт помолчал и сказал: «Ладно. Плати наличными».
Сверху на упаковку он положил упаковку бумажных салфеток. Я выбрала себя без рецепта и чужой подписи. Тридцать евро – столько стоит свобода быть собой.
* * *
После расставания мы часто пытались выяснить, почему у нас ничего не получилось. Обсуждали деньги, взгляды и ценности. Мне хотелось стабильности, ему – творчества. Он считал мое поколение неолиберальным, выговаривая это слово с некоторым презрением. Я считала, что его ценности для меня слишком левые. Я выросла с родителями в однокомнатной квартире, он – в доме на берегу озера в Баварии. Я пошла работать в двадцать один год, потому что хотела быть самостоятельной, а он считал, что это слишком рано, еще можно поучиться. Ему нравился порядок на кухне и отсутствие капель на раковине, я ела что попало, и чистота кухонных поверхностей меня не заботила. У меня вообще не было кухни. Он ходил на выставки, чтобы смотреть на искусство, а я – на людей.
Питер сказал, что я была единственной женщиной, от которой он хотел детей. Я вспомнила ужас в его глазах и подумала – вдруг я додумала в них тот ужас, который ожидала увидеть? Он ответил, что испугался за меня. Страх – плохой фундамент для семьи. Через некоторое время мы уже ничего не боялись, но знали, что вряд ли когда-нибудь будем вместе.
* * *
Однажды я позвала Питера кататься на лодке. В Берлине есть Остров Юности, это анклав чистого гедонизма в Шпрее, рядом с Трептов-парком. Мне хотелось покататься на катамаране, покачаться в воде, отплыв от всех подальше. В пункте проката оставались канадские лодки, похожие на пластиковый банан с двумя прорезями. Питер принес с собой музыкальную колонку, а я два пива для храбрости.
Когда мы уже достали кошельки, я спросила у кассирши:
«А она точно не перевернется?»
Кассирша серьезно посмотрела на меня и ответила: «Мы таких гарантий не даем, может, и перевернется».
«Со мной не перевернется, бояться нечего», – сказал Питер и взял весла.
Первые десять минут мы гребли быстро и слаженно, чтобы отплыть от всех подальше, уворачивались от семейных яхт и туристических корабликов. Нам с берега махали люди, а мы им улыбались. Я не махала, чтобы не потерять весло.