На этой планете взрослых нет

Мы проплыли мимо странного сооружения, похожего не на дом, а на хижину на воде. Питер рассказал, что если собрать три плота вместе, то их можно зарегистрировать как отдельный остров, свое царство гедонизма. Сначала я не понимала, как грести, но потом разобралась. Вода была темной, но, если зачерпнуть рукой, в ладони она оказывалась прозрачной. Все было на поверхности – тина, ветки и иногда пивные банки.

Сдав лодку, мы расселись в лежаках и пили пиво. Питер раскрыл книгу, я рассматривала детей и собак. Возможно, неправильно их сравнивать, но они все были органически счастливыми.

Летом в Берлине вечер наступает тихо, неслышно, как кот подходит к добыче на мягких лапах. А потом всегда внезапно гаснет свет. Мы ни о чем не разговаривали, хотя чувствовалась недосказанность. Когда мы оставались наедине, мы почти всегда начинали выяснять отношения. Почему вышло так, а не иначе? Почему мы больше не спим друг с другом? Почему из нас не получилось семьи?

Я тоже не обо всем рассказывала Питеру, но не признавалась себе в этом. Когда он просил меня что-то сделать, и я уже знала, что делать я этого не буду, вместо твердого «Нет» я отвечала: «Можно попробовать». В этих спорах я не оставляла за собой последнее слово, я предпочитала отмалчиваться вместо того, чтобы сказать правду. Правду можно было сказать, когда терять уже нечего. А оказаться с правдой вслух и наедине представлялось мне невыносимым.

Мы просто не подходили друг другу. Это знание оказалось таким простым и сложным одновременно, как будто бы долго разгадываешь последнее слово в кроссворде, которое точно знаешь, но не можешь вспомнить. В детстве мама говорила, что разошлась с моим отцом, потому что они «не сошлись характерами». Я долго думала о том, как это – сначала сойтись, а потом не сойтись характерами. Не знаю, как быстро мама это поняла. Я поняла только когда все остальные варианты закончились.

Питер читал книгу, а я разглядывала его ресницы, как он хмурит брови. Его отец показывал мне его детскую фотографию, и сейчас он сидел в лежаке с таким же взглядом, как на том снимке. У нас могли бы получиться красивые дети, а получился только один красивый июньский день.

Теперь Питер собирал свои вещи, а я шла к себе домой, держа в одной руке пакет из плотного пластика. Пластик обжигал мне тыльную сторону ладони и резал пальцы. Было темно, как бывает осенью в семь утра и в пять вечера. Я вспомнила, как уходила от него тем же маршрутом рано утром, когда Питер узнал, что его отец, Уве, при смерти. Они с Питером были ужасно похожи – оба красивые, статные, с одинаковыми носами, походкой и интонацией, – и нежно любили друг друга, как любят только выросший сын и постаревший отец.

За день до этого Питер позвонил мне. Я стояла в спортзале и поднимала гантелю. Он попросил приехать и сказал, что с отцом что-то не так. В один момент я оглупела и не знала, что делать – выходить из зала прямо сейчас или позаниматься еще десять минут. В таких случаях всегда хочется обратиться к опыту предков – как будто внутри нас есть невидимый протокол, где прописано, как нужно вести себя в такой ситуации.

Ехать мне не хотелось. Что говорить в таких случаях? Как себя вести? Протокольные листы внутри меня оказались пустыми. В моей семье было не принято выражать сочувствие, обычно сразу предлагали помощь в решении проблем. Я села в электричку и стала обдумывать, что говорить, как будто мне нужно было вести важную встречу. Чувство, что произойдет что-то ужасное и непоправимое, сдавило меня изнутри. Кроме смерти все поправимо. Потрогала волосы – у шеи сырые. Из открывающихся дверей электрички дул ледяной ветер. Намотав шарф на голову, как платок, я вышла на остановку раньше, чтобы дать себе дополнительное время подумать. Но думать было не о чем. Нужно было просто идти.

В ситуациях, когда непоправимое совсем близко, хочется поступить правильно, хотя такой категории нет. Можно поступить по-человечески, то есть думая в первую очередь о другом, а можно эгоистически, думая о себе. Стыдно признаваться себе в том, что всегда хочется быть хорошим человеком. Но быть собой и хорошим человеком – это не всегда одно и тоже. Правильно, утешала я себя, наверное, где-то посередине. Десять минут дороги до его дома я шла навстречу ветру и размышляла, кому можно позвонить, кто уже оказывался в такой ситуации.

Подходя к дому Питера, я заметила, что свет в окне не горел. Дверь в квартиру была приоткрыта, а сам Питер сидел за столом и допивал виски. Он тихо произнес: «Привет».

Что сказать в таком случае?

Мне еще не может быть очень жаль, потому что все еще живы.

Сказать, что все будет хорошо, я не могла, потому что все уже было плохо, и мы оба знали, что будет только хуже.

Что можно сказать, чтобы твоему близкому человеку стало хоть на секунду легче дышать?

Вся глупость про хорошего человека мгновенно забылась.

Я сказала: «Ничего не бойся, я с тобой».

Он промолчал, налил себе еще виски и достал стакан для меня. Виски я не любила, но у этого был очень мягкий вкус. Сказал, что сегодня, слава богу, не пришлось ничего решать. Несколько минут мы молчали. Тихо шуршало радио. Потом я спросила, хочет ли он обняться. Он кивнул. Мы встали, обнялись и заплакали.

Все прежнее стало неважным. Наши обиды и бесплодные разговоры – «почему у нас ничего не получилось», «а ты, а я», наши споры – все исчезло. Мы стояли друг перед другом, нагие, как осенние деревья. Нам больше не нужно было придумывать для себя категории и описания. Не друзья, не приятели, не любовники. Мы стали как будто родственниками, а в семьях редко бывают простые отношения. О многом не принято говорить, как будто и так все понятно. Питер и я перестали стесняться себя в горе и в радости.

Мы вытирали друг другу слезы, и никого ближе нас самих у нас в этот момент не было.

В некоторые месяцы, дни и недели я плакала каждый день. Питер и я ложились в кровать, и я знала, что мне сегодня нужно будет поплакать. Только на его мягком матрасе у меня происходила декомпрессия. Дома я спала на жестком матрасе, а у него ничего такой. Утонуть можно.

И я тонула. Знала свою партию слез по нотам – как дышать, как говорить, чтобы никто ничего не услышал и не понял. Мне не хотелось, чтобы он чувствовал свою беспомощность. Он никак не мог меня утешить и не мог решить мои проблемы. Со мной он часто чувствовал себя беспомощным, я это знала. Поэтому я научилась плакать бесшумно, а он научился делать вид, что он этого не замечает, или правда не замечал.