Страница 112 из 121
XVIII
Питер позвонил мне за день до своего отъезда. За тот год, пока мы не общались, но поздравляли друг друга с днем рождения и Рождеством, он влюбился в девушку из Португалии и решил оставить Берлин. Контракт на квартиру сохранять не стал. Рынок аренды в Берлине всегда был перегрет, а сейчас особенно, – значит, решил уехать навсегда.
«У меня осталось две упаковки винных бокалов, хочешь забрать? Деть их некуда, соседям дарить жалко, новые».
На этом пороге я появлялась много раз – счастливая, расстроенная, рыдающая, навеселе. Но каждый раз перед тем, как подняться по лестнице, я старалась оставить себя на улице у подъезда и войти к нему нормальным, как мне казалось, человеком.
Кошек первыми запускают в квартиру и последними из нее забирают. Я вошла сюда спустя час после того, как Питер занес сюда последнюю коробку из нашего общего жилища. Тогда его пустая берлинская комната с высокими потолками и белыми обоями – на самом деле это типичные опилки, покрашенные белилами, – заполнилась деревянными балками, пакетами и ящиками. Через два дня они превратились в двухэтажную кровать, стол, шкаф и книжный стеллаж. Для всего здесь нашлось место – для книг, для одежды, для искусства и даже для меня.
Теперь я ухожу отсюда, когда здесь уже почти ничего нет.
Питер ходил вокруг оставшихся вещей и, потирая нос и щеки, случайно рисовал себе на них белые полоски. Он выглядел таким нормальным, уставшим и счастливым, каким я только могла бы себе представить влюбленного человека. Что ему пожелать? Счастья? Денег? Удачи на новом месте? Как подобрать интонацию, чтобы напутствие звучало не дежурным, а искренним?
Мы завели светский разговор ни о чем, чтобы заполнить тишину. Обсудили новости, оставшихся общих друзей, куда деть стиральную машину и точную дату рейса.
Вокруг нас постоянно ходили люди. Адам, друг Питера, помогавший ему красить стены, крутил сигареты и бегал на балкон курить. Неизвестный мне молодой человек с сантиметром мерил столешницу на кухне. Покурив, Адам тыкал пальцем в покрашенную стену, проверяя, высохла она или нет.
«Еще чуть-чуть», – сказал он и вышел из комнаты.
Наконец-то мы остались одни.
«Ну и как тебе уезжать?» – спросила я.
При чужих говорить искренние слова неудобно, как будто бы мы приглашаем их поучаствовать. Но мы сами, стараясь, отдалились друг от друга, насколько могли.
Питер провел щекой по руке и оставил еще одну белую линию. «Конечно, это очень странно, но очень классно». И стало ясно, что он уезжает не потому, что ему в Берлине плохо, а потому, что где-то есть место, где его любят и ждут.
Питер сказал, что мой пакет с бокалами стоит у входа.
Мы крепко обнялись на прощание, из глаз брызнули искры. На фоне моей красной нагрудной сумочки они стали зелеными.
«Береги себя».
«Ты тоже. И позванивай мне».
«И ты тоже».
«Mach's gut».
Я взяла пакет, закрыла за собой дверь и спустилась вниз по лестнице. Чашка исчезла с почтового ящика. Я вышла из его подъезда, как в какой-нибудь сотый раз, подбирая себя на выходе, и не стала смотреть в его окна. Вместо этого я напрягла тело и пошла домой, крепко сжимая ручку пластикового пакета с двумя коробками бокалов ресторанного качества.
* * *
Когда мы вернулись из Амстердама и я думала, как прожить еще одну ночь со знанием того, что это конец, Питер сказал, что мы – лучшее, что могло случиться с каждым из нас. Это прозвучало, как будто «Земля плоская», но чем дольше мы были не вместе, тем больше я об этом думала. Земля – плоская. Мы созданы друг для друга.
Раньше я спрашивала себя, как понять, что любишь человека. Теперь мне было ясно, что если ты любишь, то знаешь это с той же уверенностью, как и когда понимаешь, что это конец.
Еще полгода после поездки на дачу мы просто были, как и в самом начале нашего знакомства, не давая нашим отношений никаких определений. Через полгода все сошло на нет, и мы перестали созваниваться и видеться. Раз – столкнулись на вечеринке, два – случайно зашли вместе в метро. Снова почему-то ночевали вместе. Почему? Да Бог его знает. Просто так вышло.
В этот раз мы расставались навсегда и по-настоящему.
Слово «навсегда» придает ситуации драматизм и надрыв. У «навсегда» нет обратного пути.
на-всег-да: на все время, на всю оставшуюся жизнь.
В пустой комнате Питера, в ее голых, свежевыкрашенных и еще не обсохших стенах, на фоне книг и Будды в пледике слово
навсегда
стало самым уместным.
В моменты, когда я злилась, положив трубку, когда мы не разговаривали и даже позволяли говорить друг другу гадости, я представляла себе то время, когда нам не о чем будет спорить и будет нечего делить. Теперь нам было легко друг без друга, как никогда. Мы прощались спокойно, зная, что с нами все будет в порядке.
Я осознавала, что нам плохо друг с другом, но и по отдельности нам тоже не очень. Из бывших возлюбленных мы стали любовниками. Из любовников эволюционировали в хороших друзей, которые не рассказывают друг другу про свои романы. Мы дружили до моего первого следующего мужчины. Это правило никогда не произносилось вслух, но мы оба его знали.
Мы – лучшее, что могло с нами случиться.
Эти слова догнали меня спустя месяцы и врезались в память еще на несколько лет.
Все мои берлинские подруги считали, что Берлин – худший город для отношений. Да, свободный, но необязательный, безалаберный и даже жестокий. Общество с ограниченной ответственностью – о-о-о, Берлин! Фраза в профиле из тиндера «Не ищу ничего серьезного, секс, кино и кофе» читается как «Пожалуйста, только не влюбляйся в меня и не рассчитывай ни на что. Я этого не вынесу и добавлю тебя в черный список. И если у меня появятся к тебе чувства, я сделаю все, чтобы ты об этом не узнала».
Тяга молодых горожан к автономии прикрывает их, да и мой, панический страх быть оставленными в самой одинокой европейской столице. Поэтому найти своего человека в городе, где молодые люди выжидают дни, чтобы ответить на вопрос «Как дела?», кажется чудом.
Я спрашивала маму – как она поняла, что полюбила своего второго мужа?
Если это оно, ты узнаешь.
Я перекатывала эту фразу в себе, лежа наутро после свидания с красивым шотландским мужчиной. Дейт спал, а я думала – вдруг Питер прав, и это закончилось только потому, что я сама все разрушила. И что, если это чудо я уже упустила?