Страница 111 из 121
Каждый май в Москве цветет тополь, и я, окутанная его сладким запахом, чувствую себя счастливой. Наверное, я тоже делаю карьеру. Увольняюсь и нахожу работу получше – больше никаких переработок. Беру фрилансы и кота из приюта. Два раза в месяц заезжаю к бабушке. Она спрашивает: «Кем ты работаешь?» Вместо объяснений, что такое пиар, говорю ей, что я журналист на предприятии. Недавно записывали подкаст. Что-что записывали, переспрашивает она. Радиопередачу, бабуль. Мы сидим с ней у телевизора, она берет мою руку и шепчет – как хорошо, что ты здесь. Помнишь, ты хотела куда-то ехать. Вдруг что случится, а тебя рядом нет.
* * *
Каждое утро рыжее марево заползало в окно моей комнаты в родительской квартире, поднимаясь из-за здания с надписью «Рассвет».
Мои московские дни тяжелели от начинающейся тревоги без планов и обязательств. Засыпая, я представляла себе высокие и посеревшие стены берлинской квартиры и думала, что там пора давно сделать ремонт – перекрасить пол из кроваво-красного, обновить краску на обоях, выкинуть всю мебель, включая огромную кровать, которую Питер сбил мне из массивных деревянных дверей. Метр в высоту, она занимала половину комнаты и была похожа больше на арт-объект, чем на девичью кровать. Когда просыпался берлинский офис, мне на почту сыпались письма от коллег, и, свайпая их влево, я ловила себя на мысли, что не хочу возвращаться на работу и не вижу ни одной причины, чтобы убедить себя в обратном. Время, когда я могла подождать с решением, кем хочу стать, уже прошло. Кажется, прятаться за юностью больше нельзя, и только я могу это решение принять. Я больше не могу позволить себе плыть по течению – когда-то я хорошо знала эту местность, но теперь не чувствую глубины и почти не знаю тех, кто здесь живет. Это город, в котором я выросла, но когда я вырасту из него?
Приезжая в Берлин, мои друзья из России оставляли себя дома и наконец-то могли почувствовать себя свободными от всех обязательств. Для меня же все было наоборот – я уехала из Москвы, чтобы повзрослеть, и вернулась в нее, чтобы снова побыть семнадцатилетней.
В городе моего детства преступно пахло весной. Из Петербурга я вернулась трезвой, а здесь снова опьянела от солнца, целующего прохожих так робко, как мальчик целует свою первую любовь. Прохожие гуляли по улицам с неизменно сложным выражением лица. В Берлине с таким лицом просят жалобную книгу, а в Москве выгуливают свои самые нарядные вещи. Я бы выкурила свою первую сигарету за гаражами, а потом поставила бы Магомаева – «Лучший город земли».
Тогда я впервые почувствовала, что такое влюбленность, – жгучее желание узнать, как у другого внутри все устроено и выяснить, из чего сделана я. Напротив школы на мопеде сидит мальчик, его зовут Андрей, у него голубые глаза и всегда чуть насмешливая улыбка. Я не знаю, почему я ему нравлюсь и почему он меня ждет. Вместо приветствия он протягивает мне шлем, у него всего один, и просит обнять его за талию. Глотая дорожную пыль, я прислоняюсь к его спине. «После сорока начинается смертельная скорость», – смеется Андрей. Я немного умираю на поворотах, слышу, как нам гудят из машин, и все внутри превращается в камень, а камень превращается в глину, стоит только сжать его в кулаке.
Светлана Бойм пишет, что ностальгия раньше считалась болезнью швейцарских солдат, слуг и студентов, воевавших и учившихся вдали от родины. В семнадцатом веке ее лечили пиявками, опиумом и поездками в Альпы. Она пишет, что ностальгия – это двойная экспозиция: дома и чужбины, прошлого и настоящего, грез и обыденной жизни. «Когда мы пытаемся насильно собрать все это в единое изображение, оно губит снимок или сжигает поверхность пленки».
В Москве, где прошлого стало гораздо больше, чем настоящего и будущего, я не могла найти ничего, что могло бы меня заземлить. Ни отрезка времени, к которому я постоянно возвращалась, в котором мне не надо было ничего решать, ни города, где, как мне казалось, я чувствовала себя счастливой, больше не существовало.
Мне больше никогда не будет семнадцать. Я больше не буду влюбляться в безымянных красивых мальчиков со сложными лицами и не буду ждать от них ясности, пока она не проступит во мне.
* * *
В середине рабочего дня я пошла в парк недалеко от дома, где бабушка учила меня кататься на велосипеде. Аллеи стояли пустые, почерневшие, голые. Здесь я дрожащим голосом читала кому-то свои детские стихи, кормила уток семечками и впервые встала на ролики. В конце аллеи меня ждал тополь – мой старый первый друг, свидетель моего счастья и трагических подростковых переживаний, к которому я приходила, чтобы просто побыть с собой.
Ветер издевательски трепал его упругие ветки, в ответ тополь свирепо шумел. Как и я, он дождался весны как единственного времени, когда можно расцвести. Тополь не давал обещаний, он никогда не ошибается, он стоит на месте, а я живой человек, и я иду к нему, ошибаясь и сомневаясь на каждом шагу. Я обняла его широкий влажный ствол. Ну как ты тут, мой хороший?
Не буду спрашивать тебя, как мне быть. Кажется, я и так уже знаю.
Я давала столько обещаний себе и не сдерживала их, помнишь? Не предавать себя, не разрушать, стать себе верной подругой, справедливой матерью, кровной сестрой. Полюбить себя в любом теле, уставшем или счастливом. Стать человеком, сильным и смелым. Просто побудь еще раз моим свидетелем, когда я скажу, что все будет по-другому.
ШшшШШШшшшШШШШШШшшш.
Можно сколько угодно давать обещаний и не сдерживать их, если ты не знаешь, что они значат. Кажется, теперь я знаю, и я буду рада не ошибиться, хотя бы на этот раз.
* * *
Оксана Тимофеева в «Родине» пишет, что люди уезжают в другую страну, чтобы получить новый паспорт и начать новую жизнь. «На новом месте распаковывают вещи, потом распаковывают сердце». Я с усилием застегиваю чемодан, распухший от воспоминаний, и в аэропорту заматываю сердце прозрачной пленкой.
Я возвращаюсь домой.