Страница 103 из 121
XVI
Берлинский Сенат опубликовал пресс-релиз, разрешающий нам видеться только по двое и с одним человеком. Конечно, никто не проверял, как строго мы следуем правилам, – все-нельзя, но если пользоваться здравым смыслом, то немножечко можно. Чтобы не сильно нарушать закон, мы встречались тет-а-тет, но с разными людьми, от кого заразиться было бы не жаль. Объятья стали ценнее, чем респираторы и медицинский спирт.
Все свидания проходили на улице – в первый раз домой никто не приглашает, кафе закрыты, перед выходом нужно надеть пять слоев одежды. Из диджеев, стартаперов и студентов берлинцы превращались в старшеклассников, у которых нет денег даже на кофе, и они катаются на общественном транспорте, чтобы узнать друг друга поближе.
Одновременно с ужесточением карантина я поглядывала на соцсети своих друзей из России, живущих
нормальной
жизнью. Их посты и фотографии вызывали у меня одновременно осуждение и зависть. Для них были открыты музеи, книжные, выставки, они могли видеться сколько угодно и даже танцевать на вечеринках. При этом цифры заболевших в Германии росли, а в России как будто бы так и оставались низкими.
Эти картинки накладывались друг на друга, создавая впечатление, что мы в Берлине небольшой группкой людей сортируем мусор на фоне экологической катастрофы. Нам важно было почувствовать себя хорошими людьми и вести себя так, как от нас этого ждут, – проявлять сознательность и сходить с ума в одиночку, в то время как все остальные уже в третий раз переболели гриппом вместе.
Я снова скачала тиндер и переставила локацию на Петербург. «Мне только посмотреть», – пояснила я сама себе. «Неубедительно», – ответил внутренний голос.
Выскочила фотография парня, чье лицо показалось мне знакомым. «Миша, 26 лет». Ну, допустим, вправо.
«It's a match!» – оповестило приложение.
Через пару сообщений я выяснила, что мы и правда виделись, когда нам обоим было по восемнадцать. Мы сверили какие-то эпизоды – вот мы до утра бродим у Инженерного замка, вот едем к кому-то большой тусовкой в гости, и я не знала, придумываю ли я эти воспоминания или все происходило на самом деле.
Мы созвонились и проговорили три часа без остановки. Потом еще и еще. В этих звонках я впервые больше чем за полтора года почувствовала, что скучаю по Москве, по себе восемнадцатилетней, когда поездка куда угодно, без денег и планов, кажется увлекательной авантюрой. Миша спросил меня, не собираюсь ли я как-нибудь навестить Петербург. Я смутилась и сказала, что подумаю.
Наверное, мне стоило бы удалиться из соцсетей и съездить в заснеженный лес под Берлином, куда еще не добралась оттепель. Вспомнить, что хорошо везде, где пока нет меня, записаться на курсы немецкого, задуматься о ремонте. Задать себе важные вопросы – почему я живу в Берлине? Чего я хочу дальше?
Но вместо этого я открыла поисковик и начала смотреть билеты в Россию.
* * *
Все мои университетские знакомые, жившие в Берлине, стали чаще размышлять вслух о возвращении домой – домом они называли место, где родились или выросли. Эйлин, моя бывшая однокурсница, родилась в Бельгии у немецких родителей, выросла трилингвой и после выпуска из университета застряла в Берлине. Она третий год работала помощницей продюсера в небольшом продакшене, снимающем мыльные оперы про ГДР, и все ждала повышения. Как только слегка ослабили карантин, мы снова встретились, и первое, что она сказала, было: «Саша, я тут больше не могу».
«У нас из-за ковида приостановили съемки, и я поехала к родственникам в Баварию, чтобы понять, чего на самом деле хочу, здесь я уже ничего не хотела. И вот я живу у них день, два, выхожу к озеру и понимаю, что, кажется, не хочу возвращаться обратно. Я наконец-то выспалась в тишине! Никто не блюет под окнами, не играет на баяне за подаяние! Мне впервые не понадобились затычки! И я подумала – на что я трачу свое время? На съемки третьего сезона сериала, рассчитанного на ностальгию у пенсионеров? На полторы тысячи евро в месяц? На козла-диджея, который уже неделю не может ответить мне на вопрос „как дела?“»
«Ты думаешь, что там будет лучше?»
«Да я не знаю, где лучше. Вот я приезжаю к родителям в Брюссель, они начинают орать друг на друга примерно на десятой минуте семейного ужина. На третий день я уже снова думаю по-французски и про то, что мне пора сваливать от них, иначе я сойду с ума. Я возвращаюсь в Берлин, и за мной от метро идет бездомный и орет на всю улицу, что я блядь, потому что не нашла для него пятидесяти центов. На следующий день в мэрии меня отчитывают, что я поздно прописалась в квартире, и угрожают штрафом – а как я в ней пропишусь, если ближайшая дата записи через три месяца? Мужик моей соседки в субботу вечером перепутал полки в холодильнике и съел все, что нашел на моей. Ее полку не трогал, потому что там ничего и не было! Я живу тут пять лет, и я уже ничего не чувствую, кроме усталости. Все клево, но я просто не могу объяснить себе – зачем?»
Мы шли по темной улице, передавали друг другу бутылку красного сухого, и я услышала, как впервые за долгое время запели птицы.
«Извини за нытье, теперь хорошие новости. Короче, я нашла работу в рекламном агентстве и комнату за восемьсот евро в пригороде Мюнхена».
«Черт, – вырвалось у меня. – Прости, я очень рада за тебя. Ну, что ты приняла такое решение. Просто… это так грустно». Я виновато улыбнулась.
Она приобняла меня: «Ну, а ты чего тут думаешь делать?»
«Ну, во-первых недавно за мной тоже шел бездомный, но я посмотрела на него нашим каменным русским взглядом. Это обычно их отпугивает. Во-вторых, я же получила разрешение работать где угодно и жить, в целом, тоже, но не знаю, готова ли я к большим переменам. Мне хочется почувствовать себя хорошо, но не знаю, это от меня зависит или от места, где я нахожусь».
«Ты вот задавала себе вопрос, зачем ты сюда приехала из своей большой холодной страны?»
«Мне просто казалось, что дома, с родителями, я никогда не вырасту. Вот представь себе – я постоянно чем-то занималась после уроков, то репетиторы, то кружки, восемь лет музыкальной школы пять дней в неделю…»
Она, нетрезво хихикая, перебила меня: «Вас, русских, всех заставляли учиться музыке? Помнишь, у нас в холле кампуса стоял рояль? На нем никто не играл, кроме девочек из России…»