Проект по дружбе

Глава 48

Ярослав

Выхожу из аудитории, где два с половиной часа пересдавал контрольную работу, и со злостью швыряю рюкзак в стену. Меня отпустили последним, специально дождавшись, когда придет дружок отца, Лев, мать его, Дмитриевич, и лично меня выслушает.

Спохватившись, поднимаю рюкзак и нахожу там телефон. Нормально, не разбил. Включаю его и проверяю время, Женя скоро должна закончить репетировать. Надеюсь, они сегодня не освободились раньше. Ну вот, она мне уже писала. Она и.. Долин?

Моя тревога, которая в последнее время немного задремала, резко просыпается и за секунду разгоняет сердце до сверхзвуковой скорости. Что-то не так.

Срываюсь с места и несусь в актовый зал. Может быть, я нагнетаю, и объяснение очень простое. Может, Гольцман действительно заболела и уехала домой. Но, как ни стараюсь себя успокоить, все равно шестым чувством знаю, что происходит что-то нехорошее. На ходу набираю Жене, но телефон выключен. Пишу пару сообщений, они улетают, но не доставляются. Сердце колотится уже почти болезненно.

Когда залетаю в зал, вижу Долина. Он устроился на первом ряду, закинув ногу на соседнее сиденье, смотрит в телефон. Больше никого нет, видимо, вся его команда уже ушла.

— Антох? – на нервах обращаюсь к нему.

Он поднимается на ноги и идет ко мне. В руках у него сумка Гольцман и бумажный пакет с формой.

Подходит ближе, и я вижу его обеспокоенное лицо.

— Все нормально было, она просто вышла в туалет. А потом, спустя минут двадцать, присылает какое-то сообщение странное. Пока увидел, спустился, ее уже не было, и куртки в гардеробе нет.

Несмотря на то, что в этой ситуации он явно за меня, все равно чувствую ощутимый укол ревности. И еще досаду – это я должен был ее искать. А вместо этого торчал в душной аудитории с выключенным телефоном!

Долин приподнимает руку, демонстрируя мне Женины вещи:

— И оставила все.

— Думаешь, она увидела? – спрашиваю сразу о самом очевидном.

— Либо это, либо ее похитили инопланетяне, – невесело усмехается он.

И тут с разницей в несколько секунд наши телефоны сигналят похожим коротким перезвоном. Я читаю и разворачиваю телефон экраном к Антону. Он делает то же самое. Два одинаковых сообщения. В груди резко что-то обрывается, как будто я с обрыва лечу.

— Она точно видела, – резюмирую хрипло, борясь с приступом неконтролируемой агрессии.

А когда уже в такси я открываю эти ублюдские чаты, мне становится так мерзко, что хочется орать. Такой грязи я раньше не видел. Все эти фотографии, все комментарии абсолютно точно пробили дно. И если Гольцман нашла хоть один из этих пабликов, я даже представить не могу, что она почувствовала.

А я? Ну какой же дебил! Старался держаться от проблемы подальше, игнорировал, типа я выше этого. Граф, блин, недоделанный. Я должен был найти и прекратить это!

— У следующего подъезда остановите, – говорит водиле Долин, наклоняясь вперед между кресел.

Мы выходим и в мрачном молчании следуем к нужному подъезду. Там нам везет, дверь открывается, и на улицу выплывает манерная старушка с трясущимся животным на руках, в котором смутно угадывается собака.

— Вероника Пал-л-лна! – кричит Долин, с обворожительной улыбкой растягивая буквы. – Придержите дверь, пожалуйста.

— Антоша, здравствуй! Ты к Женечке?

— Мы к Женечке, – упирая на первое слово, заставляю себя радостно улыбнуться.

Старушка смотрит на меня с прищуром, я же продолжаю растягивать губы в самой лживой на свете улыбке. Но она этого не чувствует, смотрит на мои приподнятые брови, на ямочки на щеках.

Для верности я показываю вещи и поясняю:

— Женя в колледже оставила, мы с Антоном решили занести.

— Молодцы, мальчишки, – старушка наконец сторонится, пропуская нас в подъезд, и бормочет уже не нам, – ну вот, Муся, а раньше за мной пацаны бегали, ох как бегали!

Долин фыркает, я закатываю глаза. Посмеялся бы, но не до того сейчас.

Когда выходим на седьмом этаже, я жму на звонок, но ничего не происходит. Тишина.

— Она же дома? – спрашиваю, нахмурившись.

— Почти уверен, что да.

Упираюсь пальцем в копку звонка настойчивее, потом еще и еще раз. Наконец слышим, как открывается дверь квартиры, как кто-то идет по общему коридору. Но это не Женя.

Открывает нам ее мама. Под мышкой у нее зажат какой-то блокнот. Она поджимает губы и интересуется:

— Молодые люди, чем обязана?

— Мы к Жене пришли, – выдаю почти злобно.

Долин пытается выступить буфером, снова демонстрирует свою лучшую улыбку, которой только что сверкал перед старушкой на улице:

— Ольга Андреевна, мы просто проведать. И вещи ее принесли.

— Женя болеет, навещать ее не нужно, – отрезает женщина, – тебе, Ярослав, здесь вообще делать нечего. Антон, ты чуть позже можешь отдельно зайти. Один.

От злости меня почти трясет, чувствую, что вот-вот потеряю контроль:

— Давайте вы это решать не будете?

Женина мама надменно пожимает плечами:

— Просто передаю то, что сказала моя дочь.

Я не верю ни единому ее слову. И все никак понять не могу, как можно так вредить собственному ребенку?

Блокнот у нее под рукой чуть съезжает в сторону, и я узнаю яркую фиолетовую обложку.

— Это что, – сиплю на пределе возможностей, стараясь контролировать свое тело, – Женин дневник?

Долин протягивает руку и сжимает мое плечо. Я бы его оттолкнул, но если начну двигаться, то вряд ли сумею потом остаться на месте. Боюсь, что могу сделать то, о чем сильно пожалею.

Женина мама сбивается всего на секунду, но затем говорит с еще большим напором и с ужасающим ядом в голосе:

— Да! Показать, что она о тебе пишет? До чего ты ее довел?

Она раскрывает блокнот и подносит к моему лицу исписанные страницы. Я уже не могу сдерживаться. Агрессивно вырываю дневник из ее тонких пальцев и прижимаю к себе:

— Что вы несете? Это вообще никто читать не должен! Ни я, ни тем более вы!

— Ярик, Ярик, тише, – бормочет Антон, оттесняя меня в сторону.

— Разговор окончен. Женя заболела. Сюда уже едет врач, который привык с ней работать. В вашей помощи мы не нуждаемся.

Она проворно захлопывает тяжелую дверь, и все, что я успеваю, это рвануться вперед и садануть по холодному металлу кулаком.

— Ярик, – говорит за моей спиной Долин.

— Подожди, – выдавливаю из себя с трудом.

Выдыхаю с хрипом, но не могу вдохнуть. Упираюсь ладонями в дверь, склоняю голову, пытаюсь успокоиться и втянуть воздух, но ничего не выходит. Из груди вырывается утробный стон.

— Яр, ты как? Шмелев, твою мать!