Страница 98 из 112
С уходом Стёпы мы лишились не только деда и кратовской дачи с зарытым пистолетом, но и уютного домика под кронами исполинских лип на берегу Балтийского залива – с камином и чугунной кочергой, с косматым неухоженным садом, колючими кустами шиповника, боярышника, крыжовника, зарослями малины. Ничто не культивировалось, росло, цвело и плодоносило само по себе. И даже днём пахло ночной фиалкой, перебивавшей все остальные запахи.
Погода в Прибалтике непредсказуемая, ночами грозы, шум дождя в листве. Под утро дождь утихнет – запоёт соловей. За ним певчий дрозд – сначала сонно, без затей, а там пошла писать губерния: “Филипп-Филипп приди-приди чайпить-чайпить с-сахаром с-сахаром!..”
А в семь, как штык, дружок мой Валдис орёт из-за забора:
– Ko tu sēžot mājās kā govs?
(Что ты сидишь дома, как корова?)
И бабушка Матильда в вечном дыме папиросы угощает его вареньем из алычи, произраставшей у нас на участке.
Казалось бы – теплолюбивое деревце, с июля до начала сентября его плоды обильно устилают почвы юга сочными плодами, из паданца местные жители на медленном огне варят кисло-сладкий ткемали. Илья Сельвинский посвятил цветущей южной алыче лирические строки:
“…Всю Грузию окутала цветами, под пламенем полдневного луча белеет над Курою алыча, на склоне гор, увенчанных цветами…”
А наша-то красавица – на Рижском взморье! Немного искривлённая балтийскими ветрами, она старалась зацветать как можно позже, чтоб уж наверняка, с оглядкой, потихоньку-полегоньку, и то однажды вдруг вернулись холода, ветер с моря нагнал такие тучи, что выпал снег и завалил все веточки, готовые к цветенью. Мы думали, она не оклемается, ан нет: оттаяла, встряхнулась, и, как сказал поэт,
рой мотыльков, застывших, лунных, нежных
покрыл её, бедную, истрёпанную непогодой, потом зазеленели остренькие листья, а где-то в августе из них уже выглядывали жёлтые бока плодов.
Увы, дача в Пумпури тоже уплыла из нашей гавани – к неведомым землям, недосягаемым берегам. Случилось это так. Сын пасынка Степана Мишка Захаров устроил там прибежище для светлых гениев всех видов и мастей, авангардистов, рокеров, фарцовщиков, шарлатанов и прочих альтернативщиков, не имевших постоянного места жительства и определённых занятий. Гвалт и тарарам в доме девять по улице Юриса Алунана давно привлекал внимание блюстителей порядка. Это был лакомый кусочек, на который позарился местный участковый Айвар.
Дело докатилось до суда: кроме нарушения общественного спокойствия, Мишку норовили привлечь за тунеядство, ибо за свою вполне взрослую жизнь он умудрился не запятнать себя никакой трудовой деятельностью.
Мы с мамочкой прибыли из Москвы и лжесвидетельствовали, положа руку на “Конституцию СССР”, что обвинения Айвара не имеют под собой ни малейших оснований, кроме шкурного интереса заполучить наш сельский домик, под сводом которого ютится какой-никакой потомок участника двух революций и двух войн, покинувшего бренный мир и похороненного на Лесном кладбище в Риге на самой что ни на есть почётной аллее старых коммунистов.
Невзирая на пафос нашего выступления, дачу у Мишки отсудили, но и коварному Айвару она не досталась: в наш дом въехал крупный рижский функционер, партийный управленец.
Но пока – потрескивал огонь в камине, пахло гвоздикой, апельсиновыми корочками, корицей – русобородый художник Шашкин варил глинтвейн на всю ораву, праздник продолжался, несмотря на судебную тяжбу. Впрочем, Шашкин в Пумпури доживал последние деньки, он собрался идти по Руси босиком и с котомкой, а также с примкнувшей к нему Серафимой, монтажницей с “Мосфильма”.
С годами брат Мишка сгинет куда-то, исчезнет на крутых виражах, а вот гений Шашкин навеки пребудет со мной, до самых своих последних дней. Запойный читатель Грина, он потребует назвать их с Серафимой дочь Дэзи в честь “Бегущей по волнам”. Но его приземлённая тёща поднимет бунт и наперекор отцовской воле назовёт внучку Виктория. В ответ оскорблённый Шашкин вторично уйдёт по Руси, а в лоно семьи возвратится только тогда, когда Серафима родит ему новую дочку – на этот раз Дэзи! Хотя её все всегда будут звать просто Даша.
– И пусть скажут спасибо, – грозно говорил он нам, – что я не назвал её
Фрэзи
!..
На Лесном кладбище мы тогда навестили деда Степана: пышный мемориал с венками, помпезными одинаковыми надгробиями – бетонными “подушечками” с мраморными табличками, сияющими белизной, на которых чётко были начертаны имена ушедших в мир иной старых большевиков – русских, латышских, украинских, еврейских, мечтавших о светлом будущем человечества, как бы расплывчаты ни были его перспективы. У каждого надгробия цветник с живой растительностью и типовая скамейка, где мы посидели с Люсей, вспоминая Степана и лето в Пумпури, когда по утрам рыбаки приносили нам свежую копчушку. Матильда меня кормила ею на завтрак. Это было божественно. Всю жизнь я потом искала такую салаку горячего копчения – но тщетно!
Как-то в Дубултах заглянула в рыбный и увидела на витрине те самые золотисто-медовые рыбки! Я встала за еврейской бабушкой дотошной, а та всюду суёт свой нос:
– Скажите, эта селёдка не слишком солёная? Нет? Ну, дайте мне парочку!
– Спинку или бочок? – спрашивает продавщица.
– А что лучше? – допытывается.
– Кому что больше нравится, – меланхолично отвечает продавщица.
– А это килька? Уже разделанная? Не слишком солёная? Ну, дайте мне двести граммов. А что у вас тут вылавливается в Балтике? Одна только скумбрия? А палтус? Как? У вас нет палтуса? У вас этот палтус – из Норвегии? А это что? Ах, это масляная! А выглядит совсем как палтус. Ну, дайте мне кусочек…
Ей-богу, мне уже казалось, этот рыбацкий баркас никогда не покинет акваторию. А что делать? Охота пуще неволи.
– Так, значит, в Балтике – скумбрия? – свингует любительница морепродуктов. – И где она, покажите? Эта – фаршированная овощами, эта – с чесноком, а эта – с сыром? И что вкуснее? Нет, ну что бы вы взяли, если бы выбирали? На ваш вкус?..
В конце концов, навесив на себя кучу пакетов, распространяя запахи рыбной лавки, она собралась уходить, но, услышав, как я попросила десять штучек копчёных салак, встала как вкопанная, обернулась и дрогнувшим голосом произнесла:
– Это что?
Та самая салака, что была в моём детстве???
А продавщица – со знакомой до боли латышской интонацией, по которой я так теперь тоскую:
– Куда там – совсем не то!
– Коне-ечно!!! Отку-уда??? – воскликнула старая перечница и бодро удалилась.