Страница 99 из 112
А я поплелась разочарованная, поскольку речь явно шла о нашем общем детстве, мы с ней, небось, одногодки. На ужин отрешённо съела пять рыбок, и это не вызвало во мне никаких ностальгических чувств. Зато наутро выудила из холодильника остальные, пока закипал чайник, с удовольствием смолотила подчистую. И решительно отправилась на электричку.
Мне захотелось окунуться в прошлое, это случается не часто и не преднамеренно – само собой, как говорил Томас Гарвей из “Бегущей по волнам”, только в день, очень хороший среди других, просто хороших дней, наверно, это сродни перебиранию старых писем.
Полностью неизменное встретило меня станционное здание песочного цвета с белыми деревянными опорами и резными башенками на покатой крыше с надписью PUMPURI на фронтоне, та же лесная тропинка в шишках вилась между деревьями, тот же в воздухе крепкий сосновый настой, и сухой ствол берёзы долбил красногрудый дятел!
По хвойному ковру, прожаренному солнцем, шагала я на улицу Юриса Алунана, приветствуя знакомые черничник и ежевичник, гущи львиного зева с гудящими пчёлами в чашечках цветков, пионы, люпины, цветущий клевер, куриную слепоту и совершенно бессменного белоснежного кота в зарослях папоротника, – готовая окликнуть хозяев, брататься, озираться, вздыхать над каждым кустиком, курить с хозяйкой на крыльце, а то и хлопнуть рюмку рижского бальзама на маленькой терраске дома номер девять, где бродят ночами наши тени…
…Но лбом уткнулась в металлический забор, над которым высилась черепичная крыша. Калитка заперта, а я не стучусь в наглухо закрытую дверь. Поэтому отыскала щель в воротах, одним глазком оглядела бывший наш участок с обстриженной травой, деревья спилены, и посреди пустынного ландшафта кирпичный двухэтажный дом с кирпичным флигелем, кирпичным гаражом. Кругом камеры наблюдения – и ни живой души. Одна только алыча осталась на прежнем месте, разросшаяся за эти годы.
У дома напротив остановилась машина. Оттуда вышли седовласый джентльмен и его супруга в соломенной шляпке с букетом садового горошка.
– …Могу я спросить, вы давно поселились тут? – я обратилась к ним. – Через дорогу от вас жил мой дед, Захаров Степан Степаныч. Вы, случайно, его не застали? А может быть, слышали о нём?
Она не поняла моего вопроса, а он мне ответил с улыбкой:
– Смотрите сколько домов вокруг – и тут никто никого не знает и не помнит…
– Почему? – я показала на веточки, выглянувшие из-за забора. – Вот эта алыча вспомнила меня.
С тех пор как мамочки не стало, я подзабыла, где покоится Степан, хотя мы с Лёней Тишковым не раз бывали – то в Доме творчества художников “Дзинтари”, то в Доме творчества писателей в Дубултах. А когда в девяностых приют художников сровняли с землей, писательскую громадину распродали на квартиры, и в Юрмале мы стали чужестранцами – раздобывали визы и жили где придётся. Меня тянуло в Юрмалу в любое время года, при солнце или дожде – мне всегда там хорошо.
Я смутно помнила, что дедова аллея на Лесном кладбище начиналась за памятником то ли Родине-матери, то ли павшим в боях солдатам… И вот с пылающей бегонией в горшке мы отправились на поиски затерявшегося во времени Стёпы. Кругом деревья, папоротники, плиты…
– Уже поставь её кому-нибудь, кто тебе больше нравится, и поехали обратно, – предложил Лёня.
Глядь, за оградой копошится мужичок – в очках, бородка клинышком.
– Вы не подскажете, – мы спрашиваем, – где аллея большевиков?
– Большевиков? – переспросил он. – Не меньшевиков?..
– …Все люди братья, – дружелюбно отозвался Лёня, широким жестом обводя погост.
– Э, нет! – он возразил.
Sic transit gloria mundi…
Мы сами вышли к рядам почерневших мраморных плит на бетонных “подушках”, поросших мхом. Все обветшало, раскрошилось, ни лавочек, ни цветников, имена не разобрать…
Вдруг Лёня говорит:
– Захаров! Степан Степаныч!
Ой, мы обрадовались, возожгли свечу, отчистили плиту, посадили бегонию!
– Надо бы полить, – сказала я.
И тут же хлынул дождь! Так исполняются наши желания, причём с неслыханной щедростью!
Мы кинулись в контору, а на стенке объявление, мол, если до какого-то момента чего-то не оформить, то всех без исключения имеющих касательство к погосту – и в этом мире, и в ином – ожидают неприятности.
А там такой Каспер – памятниками заведует, и Вилнис – директор кладбища. Мы начали обсуждать, как нам поддержать в этой ситуации Степана, давай договариваться, что мы ему с Лёней возведём мемориал. Я им рассказала, как дедушка любил радио, считал его вещью таинственной, мистической, просил, чтобы на могилу к нему обязательно провели радио: “Кто-нибудь придёт – послушает…”
Директора кладбища трудно затронуть за живое, но я старая Герда с огромным опытом растапливания сердец: Вилнис был искренне растроган, мигом отыскал Степана в компьютере, но, обнаружив, что тот большевик, насупился и сказал:
– Вам ничего нельзя. У нас теперь демократия и ничего невозможно, а если вы без разрешения нагородите
надгробники,
мы их снесём и всё сделаем одинаково.
– У них же были цветники с цветами, – напомнила я ему, – и лавочки!
– Да, были, – согласился Вилнис, – а теперь нельзя!
Лёня меня отозвал и говорит:
– Давай ему пригрозим: если он не оформит тебе ответственность на могилу Степана и не разрешит ему устроить монумент, мы у них нашего Захарова заберём.
– Это как мы его, интересно, заберём?
– Очень просто! – отвечает Леня. – Кости сожжём, а урну прикопаем к Люсе.
– Да они будут только рады, скажут, забирайте своего большевистского дедушку и парочку соседей в придачу.
Почуяв, что мы замышляем недоброе, Вилнис предложил компромисс: вы тут ходите, ухаживайте, не можете сами – наймите. А если хотите сменить плиту – Каспер организует. И подозвал молодую весёлую кладбищенскую служительницу. Звали её Майра. Дождь как раз кончился, мы повели её к Стёпе, а она:
– А! Это коммуняки! Мы их зовём коммуняки!
– Да, – говорим, – коммуняки. Ну и что? Это наш дедушка, мы его любим, невзирая на партийную принадлежность.
И стали ей совать сорок евро. Майра давай нас отговаривать.
– Зря вы деньги тратите, – говорит. – Даже если я насыплю чернозёма, он делу не поможет. Вон я обработала участок, – она подвела нас к другому “коммуняке”, там тоже почему-то (или мне показалось?) было написано “ЗАХАРОВ”. – Что бы я ни сделала, от этого не будет никакого толку!