Страница 97 из 112
Путь они держали в Москву, захватив с собой из Америки автомобиль “форд”, холодильник, радиолу и складную ёлку. “Форд” им пришлось продать первому покорителю Северного полюса лётчику Павлу Головину, холодильник – писателю Льву Кассилю (только радиола каким-то чудом сопровождала нас по жизни), ибо на родине Борю ждали донос, увольнение, арест, а там и сибирские метели не за горами, а то и чего похлеще.
Но уволившего его министра внезапно самого арестовали, а Борю, пострадавшего из-за “врага народа”, благодаря хлопотам друзей восстановили в Народном комиссариате путей сообщения, и после войны как бывший замминистра он получил просторный дом на станции Валентиновка по Ярославской железной дороге, в посёлке политкаторжан Зеленовод.
Оба старика на склоне лет достигли непоколебимой безмятежности. Пережив головокружительные взлёты и катастрофические падения, во главу угла они ставили жизнь, её вечную и неиссякаемую стихию.
Степан зарплату приносит – стол в Пумпури ломится от яств: вареники, муссы, пышки, пироги. Людей – полон дом. Все приезжали, кому не лень, накануне присылали телеграммы. Особенно ломали голову над телеграммой: “Приеду 14-го. Фиса”. Кто это – Фиса?
Проходит неделя, ещё полнедели. Уж на столе картошка в мундире… Бабуля: “Ребят, посмотрите по карманам, у кого мелочишка – хлеба купить… ” Бабуля красавица была, она работала в секретном отделе Моссовета. И очень боялась, что её арестуют: она хранила ужасную тайну – что Ленина по ночам выносят и проветривают. Там под Мавзолеем функционировал целый институт.
Валентиновка – та же картина: большой круглый стол, накрытый льняной крахмальной скатертью, фарфоровая супница с красным борщом, хрустальные рюмки, серебряные ложки… Пироги с мясом и с капустой, варёный язык, копчёная колбаса, салат оливье, баба Мария сооружала холодец из свиных ножек, выуживала из погреба хрустящие солёные огурчики, грибочки, капусту с клюквой, мочёные яблоки…
Готовый принять весь род людской Боря давал приют родственникам со всей ойкумены. Утром каждому полагалась тарелка геркулесовой каши плюс – о, святая баба Мария! – самодельная простокваша в майонезных банках, выстроенных в ряд на полке для посуды за ситцевой занавеской с незабудками, подкисшее молоко с корочкой заварного чёрного хлеба.
Это был священный ритуал, когда бабушка Мария раздавала баночки с простоквашей – по старшинству: сёстрам дедушки, их мужьям, сыновьям, деверям, сонмищу племянниц, сватам, внучкам, правнукам, каким-то седьмая вода на киселе сородичам из Оренбурга, Витебска, Харькова, далее по списку.
Она смиренно стирала в корыте простыни с пододеяльниками, крахмалила, развешивала на верёвках меж сосен, утюжила, стелила, укладывала эту непонятную публику спать, потчуя их на сон грядущий черносмородиновой настойкой. И все умещались, уверенные, что никого не стесняют, норовя притулиться, пустить корни.
В доме напротив жила Вера Николаевна Фигнер, народоволка. Она пыталась царя убить – все тогда к этому относились почтительно. Каждый день ей привозили обед из Кремля: ровно в два подъезжала чёрная “Волга”, и серьёзный чиновник в костюме выносил кастрюльки с едой. Вера Николаевна была старая дева, седенькая, с палочкой, очень приветливая.
На той же стороне улицы через пару домов – Иван Семёнович, профессор, завкафедрой, главный человек по троллейбусам. Наш Борис Терентьевич желающих устраивал железнодорожниками, а Иван Семёныч горячо зазывал к себе в Институт инженеров транспорта, мечтая всех сделать спецами по троллейбусам. Слава богу, Иван Семёныч не дожил до наших дней и не увидел столицу, напрочь лишённую троллейбусов, его бы хватил удар.
Ещё при жизни, заблаговременно, он заказал свой крупномасштабный бронзовый бюст – с головой намного больше человеческой. Когда его не стало, дочь Мила побоялась водрузить бюст на его могиле, он ведь не на Ваганьковском похоронен, не на Новодевичьем, не на Троекуровском, где бы следили за мемориалом, а на каком-то Бауманском – завтра же уволокут и сдадут! Поэтому с памятником делит комнату на двоих её дочка Олечка.
Нечётную сторону улицы замыкала дача известного писателя Бориса Полевого, кавалера множества орденов и трёх Сталинских премий, автора “Повести о настоящем человеке”, в которой он описал подвиг лётчика Алексея Маресьева. Почему-то в детском моём представлении автор и герой слились в неразрывный образ, и я была страшно удивлена, когда мы повстречали Бориса Николаевича, прогуливающегося на своих ногах по просёлочной дороге.
Все потомки наших соседей вьют гнёзда на родных пепелищах, кроме нас, поскольку Боря – единственный в Зеленоводе – отказался выкупить дом у государства, хотя ему не раз предлагали, и совсем недорого. “Зачем, – говорил он, – мне эта собственность? Меня отсюда никто никогда не выселит…”
Так что роскошный двухэтажный дом, окружённый бескрайним сосновым участком и фруктовым садом из тридцати семи яблонь ценных сортов, войлочными вишнями, а также клумбами благоухающих чайных роз, после ухода в лучший мир нашего дорогого дедушки любимый внук, предусмотрительно прописанный на даче, связав себя узами Гименея, обменял на крошечную однокомнатную квартиру в спальном районе Москвы, но вскоре развёлся и оставил её супруге Нинке, навеки исчезнувшей в полосе неразличимости.
В точности то же самое декларировал доблестный дед Степан, рыжий, веснушчатый, солнцеподобный предок мамочки, непримиримый противник частной собственности.
В шестидесятых в газете “Правда” выйдет указ: не позднее такого-то срока старые большевики обязаны сдать хранящееся у них оружие с целью расширить экспозицию Государственного исторического музея. Всё это были уже немолодые люди, многие давно выжили из ума, не ровён час рассердятся или испугаются. Старичьё повытаскивало из закромов маузеры да браунинги, казачьи шашки, кто-то прикатил пулемёт.
Только не Степан! В 1942 году к нему в Кратово уже наведывались с просьбой сдать парабеллум.
– Ни в коем случае, – дед ответил. – Как можно сдать оружие в такой сложный исторический момент?
Ему пригрозили.
– Я подумаю, – ответил дед.
Ночью он вышел в огород и закопал парабеллум под забором. Те весь дом перевернули – пистолета не нашли. Впрочем, Стёпа его так замаскировал, что и сам потом не нашёл.
Из оружейного арсенала деда сохранилась кривая турецкая сабля. В лихие девяностые мамочка преподнесла её в дар Музею революции – за неделю до его упразднения, судьба сабли теперь тайна за семью печатями.