Страница 96 из 112
Марина Москвина. Память дерева
… В лодку, неизвестно как появившись на палубе, вошла и села Фрэзи Грант…
Александр Грин. Бегущая по волнам
Без этого стука вагонных колёс я бы ужасно тосковала в Уваровке, особенно по ночам, когда горящие окна мелькали в листве и отражались на бревенчатой стенке, ну и без запаха огня из печки, даже едкого дыма из всех её щелей в нашей, прямо скажем, развалюхе, которую мамочка, давно мечтавшая о загородном пристанище, купила по совету старой своей знакомой Ленки Лебедевой, хотя обе друг друга на дух не переносили.
– Ты приезжай, – Люся говорила мне, – увидишь, какая прелесть, тебя калачом оттуда не выманишь. Будешь сидеть у окошка, распахнутого в сад, смотреть на цветущие сливы и писать роман, как Лев Толстой в Ясной Поляне, или рассказы, как Чехов в Мелихове, представь, и тому и другому достался заброшенный сад, так они его превратили в райские кущи!
Электричка Москва-Гагарин (когда-то Гжатск назывался этот город – что означает, не ясно, а вот Гагарин – это Гагарин, там появился на свет и рос первый незабвенный космонавт, говорят, сохранился их домик, наверно, похожий на наш), так вот, электричка сначала была битком набита, но час за часом пустела, а после Можайска остались и вовсе самые что ни на есть путешественники, готовые ради дачного бытия преодолеть сотни километров.
Едешь, едешь, сидишь на деревянной лавке, отполированной за полвека задами дачников, – помню, как, ошалев от трёхчасовой дороги, я выбралась из вагона: платформы нет, прыгай на пути, и привет. Пассажиры, которых нелёгкая занесла в столь отдалённый уголок Вселенной, двинули в сторону станции, волоча за собой сумки на колёсах, мне как раз в противоположную сторону, туда, где поперёк дороги застыл от края до края земли товарняк. Пара человек потащились в обход по обочине, а сорвиголовы вроде меня, спотыкаясь о рельсы, полезли под вагон.
И прям из-под вагона мне открылся классический пейзаж неизвестного художника “сурового стиля”: косая калитка, за ней тропа, едва намеченная в крапиве и чертополохе, мосток через овраг, заросший лопухами, дощатый покосившийся гальюн, корявый тополь с вороньём, встревоженным вторжением в их владения, полузасохшие яблони, плотно увитые диким хмелем, колодец за забором с громыхающим ведром на цепи… И тусклый огонёк в оконце крошечной приземистой избушки, где ждала меня счастливая обладательница этого сокровища, явно намекавшего, что наша семья в дачном смысле достигла своего дна.
Всё это после фешенебельных дач в элитных посёлках ближнего Подмосковья, а также милой сердцу Прибалтики, с водопроводом, горячей водой, газовыми плитами и прочими удобствами, полученными моими славными дедушками от государства в награду за непримиримую борьбу с самодержавием.
Мамочкин папа Степан Степаныч Захаров с детства громоздил баррикады на Пресне, валил телеграфные столбы, резал провода, водружал бочки, ящики, мешки с песком и телеги с чугунными оградами – всё для победы пролетариата! Провалы, аресты, Бутырка, Таганка, Якиманка, ссылка, солдатчина, Восточная Пруссия, битва под Танненбергом, Осовецкая крепость, Октябрьский переворот, Перекоп и переход через Сиваш, смерть Ленина, стычка Сталина и Троцкого… Стёпа так и сказал на XIII партконференции: “Троцкий со Сталиным только усы друг против друга топорщат, а об Ильиче забыли”.
Через неделю он был снят со всех руководящих постов и отправлен в Ставрополь на задворки строительства “нового мира”, чтобы не маячил в столице, где шло цементирование ядра партии, выплавка монолитного стержня, а боролся с саранчой и засухой, добывал хлеб, который так нужен пролетариату: вынь да положь! Следом – повестка в суд, освобождение от обязанностей секретаря Северо-Кавказского края, исчезновение из поезда, мчащегося в Москву… а потом опять на коне – возглавил партком на рижском заводе “Утильсырьё”, который он лично превратил в трикотажную фабрику, наоткрывал изб-читален (да здравствует ликвидация безграмотности!).
Степан получил персональную пенсию и две дачи: в Юрмале на станции Пумпури – на берегу залива, я так ясно помню, как море синело в окне за песчаными дюнами, и в подмосковном посёлке Старых Большевиков, в соснах и в снегу, буйно цветущих вишнёвых и яблоневых садах, кустах акации, лиловой сирени, флоксах, пионах и мальвах – на станции Кратово, тридцать минут от Москвы по Казанской железной дороге, улица Ленгника, дом 11, заповедные парки, озеро, на пристани лодки – с ободранной краской на боках, тяжёлыми вёслами, скрипучими уключинами.
Умелый гребец, мамочка и меня учила орудовать вёслами: “Левой табань, правой загребай, не топи весло!”, подбадривая песенкой из репертуара Лемешева:
Как ночь ароматна, не медли, Нинетта,
Готова баркетта с тобой нас умчать.
Антоньо, гребец наш, лишь вёслами занят,
Мои приказанья привык исполнять…
Это было родное и любимое мамино место на Земле. Она в нём души не чаяла – и в доме, и в терраске, и в яблоне белый налив у крыльца. В начале войны её зенитная батарея стояла под Москвой, чуть только увольнительная – скорей на электричку и в Кратово. Степан её всегда ждал – и в военное, и в мирное уже время. Мы с папочкой тоже вечно там обретались. Всем у Захаровых готов был и стол, и кров, и румяные пышки во всю сковороду, и домашняя лапша с белыми грибами.
Папин папа – Борис Терентьевич – в зарубежных командировках торговал пушниной и текстилем, а также промышлял закупками оборудования для советских фабрик. Партия призвала на это архиважное дело, скорей всего, совершенно секретное, поэтому о его пребывании в Соединённых Штатах история умалчивает. Невероятно, как наш Боря-чапаевец, воевавший с Колчаком, сделался элегантным джентльменом в длинном драповом пальто, высокой шляпе с подхватом и в начищенных штиблетах. Годы в Америке оставили в альбоме лишь зеленоватую открытку с изображением Ниагарского водопада и триумфальный портрет, мы называем его “Эмпайр-Стейт-Билдинг на фоне Бори”.
Зато оба путешествия на пароходах в Америку и обратно запечатлены широко и обстоятельно. Особенно возвращение домой на борту сверкающей трансатлантической “Европы”. На одной из фотографий альбома интернациональная компания пассажиров “Европы” дружно сдвинула кружки пива. Под потолком полощутся гирлянды бело-голубых баварских флажков, у плаката с чёрным козлом и надписью
Münchener Bockbier
стоят Боря с юной бабушкой Марией, на ней плоская шапочка с козырьком. Дети уже спят, а взрослые празднуют Октоберфест.