Страница 95 из 112
В начале ХХ века, когда в доме у Максимилиана Волошина отдыхали его многочисленные друзья-коллеги, у них была одна пикантная традиция. Каждый день в определённое время все гости Волошина выходили из его дома на пляж завёрнутыми в простыни, как в древнеримские тоги, лёгкими движениями сбрасывали с себя эти незатейливые одежды и шли купаться в абсолютно голом виде, ничуть не стесняясь ни друг друга, ни случайных свидетелей процесса! Естественно, лихая окололитературная молодёжь шестидесятых и семидесятых, очень хотевшая походить на Волошина и его окружение, за пляжем Юнге, ближе к мысу Хамелеон (его так называют, поскольку он в зависимости от положения солнца меняет свой цвет от абсолютно чёрного до ярко-золотого), подальше от посторонних глаз, стихийно образовала нудистский пляж. Однако попадались отдыхающие посёлка, никак не принадлежавшие к идейным обнаженцам, которые специально приходили к этому пляжу и из-за редких кустиков пытались в бинокли рассмотреть голых дамочек. Подобных эротоманов быстро находили так называемые нудистские патрули и выпроваживали восвояси.
Говорят, знаменитый советский анекдот про парочку возрастных нудистов родился именно тут.
На нудистском пляже, загорая, стоял совершенно голый мужчина в шляпе, а рядом лежала совершенно голая телесатая дама, которая тихо, не привлекая внимания, пыталась к нему обратиться:
– Добрыня Соломонович! Добрыня Соломонович!
Но мужчина не слышал. Шум волн и крики чаек заглушали её полушёпот. Тогда она позвала громче:
– Добрыня Соломонович!
Мужчина открыл глаза, повернул голову в её сторону и с интересом спросил:
– Да, Софочка, и таки шо ви хотели?
Женщина умоляюще произнесла:
– Добрыня Соломонович! Я вас умоляю, или наденьте трусики, или снимите крестик!
* * *
Девчонки вид ужасно гол, куда смотрели комсомол
И школа, бля, и школа, бля, и школа?
Один купальничек на ней, а под купальничком… ей-ей!
Всё голо, бля, всё голо, бля, всё голо…
Владлен Бахнов, 1963
Сегодня, спустя много лет, под купальничками девчонок всё так же голо. Так же курортники ходят по посёлку в поисках приличного жилья, хотя многие стали заранее созваниваться с хозяевами и договариваться. Так же в Коктебель едут за ласковым морем, палящим солнцем, за впечатлениями, которые в других местах прекрасного Крыма получить невозможно. Проблемы вкусно поесть давно не существует, но появилась иная проблема – проблема выбора. Дом творчества писателей практически не работает, поскольку за 25 лет “незалежной Украины” великолепный парк Литфонда был почти расхищен и теперь усеян бесконечными заборами частных территорий.
Недавно я оказался в Крыму и всё же решился снова приехать на несколько часов в Коктебель. Дело в том, что нам, как и многим москвичам и ленинградцам, имевшим там дома, пришлось расстаться с дачей, когда развалился Советский Союз, – украинские власти сделали всё, чтобы выжить нас оттуда. Именно тогда, в начале девяностых, я сказал себе, что больше никогда не вернусь в Коктебель, где остались мои детство и юность, где я знал каждую улочку, каждый изгиб холмов, каждую травинку полыни… Я хотел, чтобы всё это продолжало жить исключительно в моих тёплых воспоминаниях.
Но вдруг, спустя столько лет, мне очень захотелось снова оказаться в Коктебеле. Я взял такси – и вот въезжаю в посёлок со стороны Щебетовки. Что-то узнаваемо, что-то совсем иное. На месте розового поселкового летнего кинотеатра теперь построена церковь. На кассе автостанции утрачены многие кусочки чудесной мозаики, однако всё ещё можно без труда узнать на ней лица юноши и девушки и крылья планёра, а значит, можно панно реставрировать, было бы желание. Всё так же внизу пятиэтажки на Ленина продовольственный магазин, однако от размеров старого гастронома осталась ровно половина. Почта по-прежнему в том же маленьком домике, только уже не существует отдельного помещения телеграфа, да и нет на улице вереницы будок междугородного телефона. Центральная часть набережной закрыта. Говорят, там который год идёт масштабная реконструкция. Однако за массивными воротами стройки с улицы Десантников, рядом с бывшей “Левадой”, я не увидел ни одного рабочего.
Мне было интересно – а смогу ли я хоть кого-то найти из той, нашей прежней коктебельской жизни? Подошёл к дому на Мичурина, где раньше жила прелестная Нина Владимировна Коновалова, у которой почти ежедневно собиралась приезжавшая интеллигенция и проходили то поэтические, то музыкальные вечера, не надеясь застать её родных. За забором мужчина сосредоточенно копался под капотом автомобиля. Я спросил его, а тут ли живёт Танечка Коновалова. “Танечка? – удивлённо переспросил мужчина. – Татьяна Борисовна?” Я никогда не знал отчества невестки Нины Владимировны, она для нас всегда была просто Танечкой – улыбающейся, приветливой, с огромными добрейшими глазами и маленькими детьми-двойняшками Манькой и Ванькой. “Ну да, конечно, дома ли Татьяна Борисовна?” – снова спросил я. “Да, сейчас позову”, – отозвался мужчина и ушёл. Я ждал у калитки. Когда она распахнулась, передо мной стояла та самая, абсолютно узнаваемая, только поседевшая Танечка. Я спросил: “Вы меня не узнаёте?” Она внимательно вглядывалась в моё лицо: “Что-то знакомое, очень знакомое…” – “Танечка, я – Ваня Цыбин”. Она немного отшатнулась, на лицо вернулась её фирменная улыбка, а глаза засияли. Она положила руку на сердце и сказала: “Кого угодно ожидала увидеть, но только не тебя!” Мы обнялись, а потом часа полтора сидели на её летней кухне и жадно рассказывали друг другу о том, что случилось у каждого за более чем тридцать лет разлуки…
Дальше иду по посёлку. Так. Вот тут с Десантников направо. Мостик через речушку всё тот же. Поворот налево на улицу Жуковского. Немного в горку, и я оказываюсь перед воротами, за которыми бывший наш участок. Всё переделано и перестроено, от нашей дачи не осталось ничего. Нет наших деревянных забора, ворот, калитки, нет нашего каменного навеса при входе, нет сада, нет дома… Весь участок застроен – несколько трёхэтажных домов с балконами, видимо, всё это под сдачу отдыхающим. Кнопки звонка у калитки не увидел, да я и не стал бы её нажимать, будь она на месте. За эти ворота мне точно хода нет.